Все главы здесь
Глава 87
Телега выскочила на дорогу так резко, что лошадь всхрапнула и сбилась с рыси. Впереди уже виднелась река — холодная, будто затяжелевшая, осенняя, и над ней тонкой дымкой поднимался туман. Стлался низко, таинственно, будто нарочно прятал реку от людских глаз, делая ее чужой и опасной — такой, к какой без нужды осенью не суются.
— Тпру-у-у! — крикнул дед Агафон и натянул вожжи. Телега тяжело скрипнула и остановилась у самого склона. Дальше лошади идти было нельзя — к воде вела узкая, вытоптанная тропа. Идти было совсем недалеко, но Катя не могла сделать и шагу. Ее тело больше не слушалось — словно все силы разом ушли вниз, туда, где все время жила боль.
Она лежала на сене, бледная как полотно. Глаза были закрыты, руки крепко вцепились в руку Лизы.
— Мам… — прошептала она, и вдруг ее лицо исказилось от сильной боли, пронзившей моментально.
Голос был такой как в детстве, испуганный, и от этого у Лизы внутри что-то оборвалось.
Боль накатила так внезапно, что Катя вскрикнула — уже не тихо, а громко — так, что звук разлетелся далеко. Лиза вздрогнула.
— Ой, Господя… — прошептала она, прижимая голову дочери к себе. — Держиси, дитятко мое, держиси…
Лиза сама не верила этим словам, но повторяла их, как заговор, боясь остановиться хоть на миг.
Спустились к лодке. Она стояла у берега, привязанная к старому колу, вода тихо плескала о борт.
Андрей был уже там, он нервно прохаживался по гальке.
Увидев женщин, принялся суетиться и вдруг выругался:
— Ах ты ж язви тебе, весла забыл! В сарае…
Ругательство вырвалось не от злости — от ужаса, что забыл самое главное, без чего никак.
— Так беги ж! — рявкнула Дарья. — Дурья твоя башка. Усе мужаки как един! Пришел он к лодке без весел. От жа дуралей непутевай да бестолковай какой!
Андрей сорвался с места и бегом кинулся бежать к деревне.
Агафон тем временем помог бабам разместиться в лодке:
— Ну, давайтя… тишком… тишком…
Катя снова вскрикнула. Теперь боль держала дольше. Лицо перекосилось, дыхание стало прерывистым, она вцепилась пальцами в тулуп, на котором лежала, и чуть приподнялась.
— Мам… не могу… больша… — выдавила она.
Лиза почувствовала, как холод поднимается у нее по спине. Страх за дочь нарастал и накрывал с головой.
— Дашка! — крикнула она. — Ну чевой делать-то? Яе схватыват!
Дарья обернулась, тревожно глянула на невестку, развела руками, показывая и свое бессилие.
— Чичас родит тут! — заорала Лиза.
Катя снова согнулась и застонала, она теперь была уже почти без сил.
Лиза плакала и гладила дочь по волосам, приговаривая тихо:
— Терпи, дите… ишо чуть… ишо малость… делать неча, терпеть надоть.
По тропе, вниз к реке, уже бежал Андрей. В руках у него были весла.
— Есть! — крикнул он еще издалека.
Все радостно выдохнули.
Катя вскрикнула так резко, что у всех на секунду остановилось дыхание.
— Ой… мамонька… — выдохнула она.
— Быстрее! — скомандовала Дарья и подтолкнула Андрея.
Под ногами хрустел песок, вода тихо шуршала у берега, и все вокруг вдруг стало странно тихим — будто сама река прислушивалась к крикам той, которая сегодня собиралась стать матерью.
Даша отметила, что у реки странно пустынно — никого. Ни баб, ни мужиков, ни детей.
«Зима уж ускорости! От и ладно, что никовой!»
Андрей ступил в лодку и оттолкнулся от берега.
Катя лежала на дне, на старом тулупе, Лиза рядом, не отпуская руки дочери.
Дерево глухо скрипнуло о песок, и лодка медленно, плавно пошла по воде.
Катя закрыла глаза и снова застонала. Лиза подняла голову и посмотрела на другой берег, туда, где чернели лишь сосны, больше ничего не было видно.
Лес казался таким близким… и в то же время — бесконечно далеким.
— Господя… — тихо прошептала она. — Токма б довезти… Помоги дитю моему, Пречистыя Дева! Прости мене грехи мои тяжкия.
Лодка медленно шла вглубь реки. Сначала тяжело, будто неохотно, потом ровнее — вода приняла ее, и она стала скользить по темной осенней глади.
Весла тихо поскрипывали в уключинах, Андрей работал молча, только иногда тревожно поглядывал на Катю, лежавшую на тулупе. Лиза сидела рядом, придерживая дочь, и над водой разносились ее тихие, сбивчивые уговоры дочери еще чуть подождать и потерпеть. Слова путались, ломались, но шли от самого сердца, потому и держали Катю в сознании.
…А на берегу остались двое — Дарья и дед Агафон. Они стояли, не двигаясь, словно боялись пошевелиться, пока лодка еще была хорошо видна. Осенний ветер чуть шевелил подол Дарьиной юбки и углы шали, которая сползла с головы. Дарья не поправляла шаль — будто не чувствовала холода вовсе.
Река темнела, и лодка с каждой минутой становилась все меньше.
Дарья смотрела на нее пристально, не отрывая глаз. Мысли у нее были тяжелые, путаные.
Она давно уже не верила Кате. Слишком многое не сходилось, слишком рано округлился живот, слишком часто ловила она на себе тот упрямый, виноватый взгляд, каким смотрит человек, когда знает больше, чем говорит. И в глубине души Дарья давно подозревала: ребенок может быть и не Степанов.
Но сейчас, глядя, как лодка уносит бедную женщину через холодную осеннюю воду, Дарья чувствовала совсем другое.
Она прожила с Катей под одной крышей не день и не месяц. Видела ее каждый день — как та вставала поутру, как хлопотала по хозяйству, как ждала мужа, как иногда все же радовалась его шагам за порогом, улыбалась ему. Видела ее усталость, видела частые слезы, которые Катя старалась никому не показывать.
И сейчас, когда невестка корчилась от боли в лодке, Дарье было жаль ее — просто, по-женски, нутром, а не умом. Так же было бы жаль любую кукушкинскую бабу. Дарье всегда и всех было жаль, сызмальства.
Да и сын ее… Степан… любил Катю. Это Дарья знала точно. Видела по глазам, по тому, как он смотрел на жену, как неловко гладил ее по плечу, думая, что никто не видит.
А раз любил — значит, и ей, матери, деваться было некуда. Не хочешь потерять сына — люби его жену и его детей.
Лодка уже почти дошла до середины реки. Потом стала совсем маленькой — темной точкой среди воды.
Дарья все стояла, пока, наконец, лодка не превратилась в крошечное пятнышко.
Тогда она будто очнулась. Медленно повернулась и пошла от берега.
Агафон, как завороженный, потянулся за ней.
— Постой-ка, Дашка! — окликнул он ее, когда поднялись к деревне.
Дарья остановилась, оглянулась.
— Садиси, — сказал он, кивнув на повозку. — Подвезу. Все одно в деревню ехать.
Дарья кивнула, молча подошла и тяжело взобралась в телегу. Агафон щелкнул вожжами, лошадь тронулась, и они медленно поехали обратно, оставляя за спиной реку, на которой уже трудно было разглядеть лодку. Будто и не было.
Дарья вернулась домой совсем без сил, будто весь день хлев чистила, а потом еще тесто месила. Ноги и руки ослабели так, что хотелось лечь и не вставать.
Двор встретил ее обычной тишиной: где-то у сарая лениво скрипнула незакрытая калитка, курицы копались в грязи, на крыльце лежала перевернутая бадья — все было как всегда, и от этого становилось еще тревожнее. Мужики еще не вернулись, одиночество давило.
Баба зашла в хату, словно в чужую, постояла посреди горницы, будто не зная, куда себя деть.
Руки вдруг сами потянулись к привычной работе. Дарья взялась было за кочергу — поправить огонь в печи, но тут же забыла, зачем подошла. Потом начала перебирать на столе тряпки, сложенные еще с утра, сложила их аккуратно, потом снова развернула и опять оставила. Взялась за ведро — хотела воды принести, дошла до порога и вдруг остановилась: поставила ведро у стены.
Ни одно дело не держалось у нее в руках. Она то садилась на лавку, то тут же вставала, проходила по избе, снова останавливалась у окна, прислушиваясь — не послышатся ли шаги во дворе. В голове было страшно пусто — когда плакать и думать нечем.
Друзья! Буду рада любой поддержке здесь
Продолжение
Татьяна Алимова