Особняк графов Оболенских, что на тихой, утопающей в зелени улице, переживал лучшие времена примерно при Екатерине II. С тех пор он лишь ветшал, обрастал слухами о привидениях и менял хозяев, которые быстро понимали, что отопление двадцати комнат с трёхметровыми потолками — это не романтично, а банкротно. Нынешнее же мероприятие в его стенах и вовсе было апофеозом отчаяния: аукцион картин Гровинского.
Гровинский, Аркадий Фаддеевич. Художник-загадка, художник-призрак. Родился, предположительно, где-то. Умер, вероятно, когда-то. Ни одной фотографии, ни вменяемой биографии, только туманные легенды: то ли он был гениальным безумцем, затворником в сибирской тайге, то ли агентом царской службы, писавшим шифры маслом по холсту. Картины его — а их, по слухам, существовало не более пары десятков — считались утерянными. Найти полотно Гровинского было всё равно что отыскать иголку в стоге сена, которую перед этим съел Пегас, и потом ещё трижды переварил.
И вот, в бальном зале особняка, где с потолка осыпалась лепнина в виде херувимов, страдающих явным остеопорозом, собрался цвет общества. То есть те, у кого были деньги, но не было вкуса, и те, у кого был вкус, но не было денех, и все они жаждали обладать легендой.
На возвышении, рядом с треногой, на которой не хватало одного винта, стоял аукционист Игнат Константинович. Мужчина в идеально сидящем, но слегка поношенном фраке, с бородкой, которую он, видимо, выращивал, вдохновляясь портретами Достоевского, но остановился на полпути. Его голос, бархатный и проникновенный, мог заставить поверить, что лот номер один — «Натюрморт с селёдкой и одиноким носком» — это глубочайшая аллегория бренности бытия.
— Леди и джентльмены! — возвестил Игнат Константинович, и херувим над его головой с треском расстался с гипсовым крылом. — Пред вами — «Сумерки души», ранний период Гровинского! Обратите внимание на мазок! Не мазок, а стон, застывший в ультрамарине! Видите этот кроваво-багровый мазок в левом углу? Это не мазок, это — внутреннее кровотечение мироздания! Начнём! Сто тысяч!
Зал замер в благоговейном трепете. Картина напоминала скорее результат неосторожного падения ребёнка с акварелью на свежевыкрашенный забор, но кто ж их, эти гениев, разберёт.
И тут раздался голос. Низкий, томный, пропитанный ароматом дорогих духов и безупречного снобизма.
— Сто пятьдесят.
Все взгляды были направлены на неё. В первом ряду, откинувшись на стуле, сидела Женщина. В платье цвета спелой вишни, в шляпе с полями таких размеров, что под ними могла бы укрыться от дождя небольшая пехотная рота. Лица почти не было видно, только алый изгиб губ и кончик осторожно вздёрнутого носа.
— Мадам Алина восхищается пронзительностью колорита! — прокомментировал Игнат Константинович, как будто все вокруг не слышали её сами.
Ажиотаж был запущен. Каждый новый лот — «Сквозь слёзы вечности» (размытое пятно, отдалённо напоминающее плачущего хомяка), «Пляска стихий» (хаотичные зелёные и коричневые полосы) — Игнат Константинович описывал так, будто это не картины, а священные реликвии, только что найденные в гробнице Тутанхамона. И каждый раз мадам Алина в красном подливала масла в огонь.
— Двести! О, этот трагический надлом линии горизонта! Он сводит меня с ума!
— Триста! Мне кажется, я чувствую, как стонет сам холст!
Её восторги были настолько конкретны и в то же время бессмысленны, что заражали остальных. Если уж дама, явно разбирающаяся в искусстве (иначе зачем такая шляпа?), готова отдать за это пол-состояния, значит, так и надо! Цены взлетали, как ракеты с космодрома.
Игнат Константинович парил над этим безумием, как гриф над полем битвы. Он ловил каждый взгляд, каждое движение бровей. Он говорил о «пространственной глубине», там, где была лишь плоская мазня, о «диалоге света и тени», где царила единая грязно-серая тональность. Он был Шаляпиным аукционных торгов. Когда за «Композицию №7» (три чёрных квадрата на бежевом фоне, один из которых был слегка кривым) дали полмиллиона, он прослезился, вытирая глаз изящным платочком. Херувим над ним окончательно потерял голову.
Последний лот, «Автопортрет в отражении». Смазанное пятно, в котором при большом желании можно было увидеть лицо, если предварительно хорошенько выпить. Он ушёл за рекордную сумму к японскому коллекционеру, который всю дорогу молчал и лишь кивал, видимо, считая это частью аукционного ритуала.
Зал опустел, унося с собой рамы с бесценными «шедеврами». В опустевшей зале, пропахшем теперь не только пылью, но и запахом лёгкой и немалой наживы, остались только Игнат Константинович и дама в красном.
Он облокотился о треногу, которая наконец сложилась с тихим стоном.
— Ну что, Алина, — произнёс он, и бархат исчез из его голоса, сменившись усталой, но довольной хрипотцой. — Принимай поздравления. Твой спектакль сегодня был достоин Оскара. Особенно про «стон холста». Это гениально. Я чуть не фыркнул.
Дама скинула шляпу. Из-под неё высыпались каштановые волосы, а на лице, милом и умном, теперь играла улыбка, полная облегчения.
— Дед, да ты же сам меня учил: «Главное — уверенность. Скажи, что это гениально, и половина поверит. Вторая половина побоится показаться дураками». А твои описания… «Внутреннее кровотечение мироздания»! Я думала, мой сосед, критик, сейчас в экстазе скончается.
— Пф-ф, — отмахнулся Игнат Константинович, он же — Аркадий Фаддеевич Гровинский. — Это я ещё сдержался. В молодости мог так расписать выцветшую штукатурку, что её в Третьяковку просили.
Он потянулся, и его контур на секунду дрогнул, стал прозрачным, как дымка. Стул, на который он сел, не скрипнул.
— Чёрт, опять концентрацию теряю. После таких-то баталий.
Он был призраком. Но не мрачным, стонущим в подвалах, а призраком, который явился помочь — эдаким фрилансером с того света. Умер он, на самом деле, в 1973 году, от огорчения, что его абстрактный экспрессионизм или «мазня», как говорили соседи никому не нужен. И так бы и скитался неприкаянной тенью по родовому особняку, который после его смерти быстро промотали наследники, если бы не Алина, его правнучка. Её страстное желание сохранить что-то из семейных вещей привело её в пустой родовой особняк, прямиком на чердак. Найдя на там пачку его старых холстов и столь же старый оккультный фолиант «Общение с призраками для чайников», она не растерялась. Свечи, мел, неправильно произнесённые латинские слова — и дед материализовался посреди гостиной, не столько страшный, сколько крайне озадаченный.
— Деда, — сказала тогда Алина, указывая на протекающую крышу и счёт за отопление. — Семья в долгах. Особняк в очередной раз уходит с молотка. Твои картины — последнее, что осталось. Но они… ну, ты сам понимаешь.
Гровинский-дед посмотрел на свои творения. Посмотрел на умоляющие глаза правнучки. Вздохнул призрачным вздохом.
— Эх, Алинка. При жизни не продал ни одной. А тут, видно, придётся в коммерции посмертной поднатореть. Ладно. Но нужен план.
Так родился их маленький семейный бизнес. Алина находила нужных людей — тщеславных нуворишей, жадных до статуса, псевдоинтеллектуалов. Гровинский, обладавший даром убеждения, при жизни он мог уговорить кого угодно на что угодно, кроме покупки своих картин. Он выступил в роли аукциониста. А его картины… Что картины? Гений не обязан быть понятным. Главное — правильная подача.
— Итого? — спросила Алина, доставая калькулятор.
— Хватит, чтобы всё выкупить, крышу починить, долги отдать и тебе на вкусняшки, — сказал Гровинский, и его призрачные черты смягчились. — Молодец, внучка. Артистизм у тебя от меня. А шляпа — это сильно.
— Это чтобы смех скрывать, — призналась Алина. — Когда тот брокер сказал, что в «Пляске стихий» видит своё финансовое будущее… Дед, это же просто ты тогда краски перепутал, зелёную с умброй!
— И что? — возмутился призрак. — Искусство — это про эмоции! Он увидел будущее — значит, так и надо! — Он покосился на пустые стены. — Ну, что, Алина? Сегодня вечером я ещё нарисую несколько картин, продадим на следующей неделе.
Он сделал паузу.
— Только материалы купи получше. А то в прошлый раз от моей творческой ауры тот дешёвый грунт пузырём пошёл.
Алина рассмеялась. Её смех звенел в пустом зале, гоняя пыль веков. Призрак-дед, вечный неудачник-художник, наконец-то нашёл свою аудиторию. И, что уж там, — гениальный пиарщик с того света из него получился куда лучше, чем гениальный живописец с этого. Главное — легенда. А легенду, как известно, создают не кисти, а болтовня. И очень подходящая шляпа.
Предыдущий рассказ ⬇️
Другие рассказы ⬇️
Присоединяйтесь и не пропускайте новые рассказы! 😁
Если вам понравилось, пожалуйста, ставьте лайк, комментируйте и делитесь в соцсетях, это важно для развития канала 😊
На сладости для музы 🧚♀️ смело можете оставлять донаты. Вместе с ней мы напишем ещё много историй 😉
Благодарю за прочтение! ❤️