Когда Амалия поставила последнюю точку, она провалилась в сон так внезапно, словно свеча, которую задули резким порывом морского ветра. В тот же миг в Ватикане, в келье, пропахшей старой бумагой и холодным камнем, Бартоломео открыл глаза. На его губах еще дрожала фантомная сладость миндаля, а кончики пальцев, казалось, хранили тепло растопленного шоколада из её сновидения. Он медленно сел, чувствуя, как утренняя прохлада Рима наводит порядок в его мыслях, вытесняя пряные караваны Амалии строгими латинскими строками.
Он взял перо — то самое, совиное, что подарило ему ночное зрение — и, надев на палец медный наперсток, чтобы защититься от остроты собственной страсти, начал писать:
«Mia cara, вы искушаете меня сладостью, которая не имеет костей. Ваш миндаль — это шепот, но Рим требует проповеди. Всякое чувство, чтобы не стать безумием, нуждается в структуре, как церковь нуждается в фундаменте, а рецепт — в каноне. Вы предлагаете мне таять, я же предлагаю вам — стоять твердо.
Сегодня я отвечу вам поросёнком, приготовленным по заветам Апиция. Это блюдо — настоящий Иерофант нашего стола, ибо оно скрывает внутри себя ключи от всех земных трав.
Возьмите молочного поросёнка, чья кожа чиста, как помыслы послушника. Но не верьте этой чистоте — она лишь оболочка для истины. Мы наполним его тем, что дает земля: разотрите в ступке семена орехов, верных слуг памяти, добавьте горсть трав — чабер, петрушку и листик лавра, что помнит головы цезарей. Вложите внутрь зерна перца и капли гарума, этого соленого сока самой истории.
Поросёнок должен быть зашит так крепко, чтобы ни одна капля его внутреннего мира не покинула пределов плоти во время испытания огнем. Это не просто еда, Амалия, это таинство: внешнее (плоть) должно стать храмом для внутреннего (аромата).
Вы писали, что мы возвращаемся к одному дереву миндаля. Но я скажу вам: мы возвращаемся к одному закону. Если ваша сладость — это зов моря, то мой поросёнок — это эхо земли, облеченное в форму и порядок. Вкушая его, вы почувствуете не искушение, а сопричастность к вечности, где каждый ингредиент знает свое место, как слово в молитве.
P.S. Шоколад на моих пальцах действительно растаял, но я вытер его о край своего плаща, прежде чем коснуться этого пергамента. Порядок прежде всего».
Бартоломео поставил тяжелую, жирную точку, словно запечатывая вход в храм. Его веки отяжелели от святости совершенного труда. Он опустил голову на руки и уснул в тот самый миг, когда в далеком городе, где река По течет медленно, Амалия открыла глаза, почувствовав в комнате явственный, земной аромат розмарина и запеченной корочки.