Когда Амалия Ризнич уснула в ту ночь, её окно было приоткрыто, и в комнату входил влажный ветер, будто пришедший не из Вены, а из лагуны. Она знала: если пахнет солью и дальними караванами, значит, Бартоломео Платина уже читает её прежний ответ и ждёт нового.
«Maestro, — начала она, — вы любите круг, как доказательство вечности. Позвольте мне предложить овал — форму дыхания».
Она выбрала отборные миндальные орехи — плотные, тяжёлые, как слова, которые не стыдятся быть произнесёнными. Сняла с них кожуру, обнажив их светлую плоть, и аккуратно покрыла тонкой плёнкой апельсинового ликёра. Ликёр блестел, как солнечный отсвет на венецианской воде. «Алкоголь, — писала она, — есть способ сохранить аромат путешествия».
Корку лимона и апельсина она нарезала мелко, освобождая от белой горечи. «Горечь, — добавила она, — должна оставаться в письмах, но не в десерте». В ступке она растолкла миндаль с небольшим количеством мёда и щепотью мелкой морской соли. Пестик двигался медленно, словно отбивал ритм её сердца. Соль подчёркивала сладость, как расстояние подчёркивает нежность.
К смеси она добавила дроблёные лепестки роз и кедровые орешки. Лепестки вспыхивали розовым, как закат над Сан-Марко; кедровые орешки напоминали ей корабельные мачты, что уходят в горизонт. Она вспомнила благословенные вечера в Венеции, где пробовала продукты, привезённые из восточных земель: пряности, сухофрукты, масла, чьи названия звучали как заклинания.
Из полученной массы она сформировала маленькие овальные шарики — чуть меньше грецкого ореха. Овал, по её мысли, был формой письма, запечатанного воском. Она выложила их на лоток, покрытый чистой хлопчатобумажной тканью, и поставила в тёплое помещение на четыре часа. «Всякая сладость, — писала она, — требует времени для созревания, как чувство, которое не смеет быть поспешным».
Когда шарики затвердели, она полила их тонким слоем растопленного горького шоколада. Шоколад ложился на миндаль, как тёмная мантия на светлые плечи. Горечь и сладость заключали между собой перемирие. Она дала им остыть, наблюдая, как поверхность становится гладкой и блестящей, будто зеркало, в котором можно увидеть не себя, а того, кому предназначено блюдо.
«Maestro, — завершала она, — ваши шарики пахли яблоком и имбирём, моим же суждено пахнуть морем и караванами. Но и в них, и в ваших — миндаль, древнее семя Средиземноморья. Мы оба возвращаемся к одному дереву».
Во сне ей показалось, что Бартоломео берёт одну миндалину, долго рассматривает её овальную форму и впервые улыбается не как учёный, а как мужчина. Шоколад тает на его пальцах, и он чувствует соль — крошечную, почти невидимую, но необходимую.
Когда Амалия поставила последнюю точку, она проснулась. На столике лежала раскрытая карта Венеции, и лунный свет блестел на ней, как апельсиновый ликёр на очищенном миндале.
В тот же миг в Риме Бартоломео закрыл глаза — и ощутил вкус моря, которого никогда не видел.