В ту ночь, когда в Риме ветер с Тибра принёс запах влажной глины, Бартоломео Платина уснул за столом, не погасив лампу. Ему снилось, что страницы его книги шелестят, как кроны яблонь, и между строк прорастают зёрна граната. Он знал: это снова она открыла письмо во сне.
«Madonna, — начал он, — вы прячете корни в тесте, как тайну в сердце. Позвольте мне ответить вам цветами, которые становятся плодом».
Он назвал своё блюдо Pollenzi in Fragranza di Mela e Zenzero — шарики, что пахнут яблоком и имбирём, будто сад согрелся от дыхания пряностей. И прежде чем перейти к действиям, добавил: «Всякий рецепт есть доказательство того, что мир можно собрать заново — круг за кругом».
Он взбивал яйца, пока они не начинали напоминать утренний свет над куполами. Орехи растирал в муку — терпеливо, как переводчик растирает греческое слово в латинское. Смешивал их с пшеничной мукой и зёрнами гранатового яблока, чьи рубиновые сердца вспыхивали в тесте, словно кардинальские перстни в полумраке канцелярии. «Гранат, — писал он, — хранит в себе множественность. Так и наши письма — одно, но составленное из многих зёрен времени».
Из этой массы он лепил небольшие круглые шарики размером с лесной орех. Круг — его любимая форма: в нём нет ни начала, ни конца, лишь возвращение. Он раскладывал их на чистой ткани, как монах выкладывает чётки перед молитвой, слегка увлажнял молоком и завязывал тканью, чтобы шарики приняли безупречную округлость. «Форма, — замечал он, — должна быть воспитана, как характер».
Когда он опускал их в горячее масло, масло отзывалось тихим шёпотом. Жар был не властным, а испытующим. Шарики медленно обретали золотисто-коричневый оттенок — цвет старого пергамента, на котором написано слово voluptas. Он следил за ними так же внимательно, как следил бы за строкой, способной вызвать гнев понтифика.
Подавал он их тёплыми, посыпав смесью корицы и мускатного ореха — тех самых, что уже однажды пересекли столетия. Поливал свежим апельсиновым соком, и сок стекал по округлой поверхности, как солнечный луч по куполу храма. «Апельсин, — писал он, — есть южное письмо северу».
Но главным было не это. Он велел предварительно согреть масло ломтиками яблока и тонкими пластинами имбиря, чтобы аромат наполнил его невидимым присутствием. «Пусть благоухание предшествует вкусу, — наставлял он, — как мысль предшествует слову».
Во сне ему привиделось, что Амалия Ризнич держит один из этих шариков на ладони. Она не спешит есть его. Сначала вдыхает аромат яблока, затем чувствует имбирное тепло, и лишь потом надкусывает. Зёрна граната вспыхивают на языке, как крошечные часы, отсчитывающие мгновение.
«Madonna, — завершал он, — вы искали гармонию скрытого. Я ищу гармонию возвращения. Круг шарика — это наш диалог: вы просыпаетесь — я засыпаю; я пишу — вы отвечаете. Внутри ореховая мука древности, снаружи — апельсиновый сок будущего. Если равновесие соблюдено, значит, между нами нет пяти столетий».
Когда он поставил последнюю точку, лампа погасла сама собой. Утро уже касалось Рима. Платина проснулся с ощущением сладости на губах, которой не было в его комнате.
В ту же минуту в Вене яблоня под окном Амалии уронила первый плод, и она, засыпая, почувствовала лёгкое жжение имбиря — словно чья-то мысль согрела её изнутри.