В кабинете царило напряжение. Молодой следователь Захаров рассматривал гиганта, с которым общался, и никак не мог поверить, что этому парню всего двадцать два года, настолько тот был суров и массивен. Здоровяк также рассматривал его.
Хотелось бы знать, о чём это он размышляет, мрачно подумал следователь, горько вздохнул и поинтересовался:
– Ничего не хотите ещё добавить?
Похожий мышцами на Конана-варвара парень прищурил светло-карие с прозеленью глаза.
– Почему же? Хочу… Я очень рад, что наша полиция и прокуратура работают.
Услышал снисходительные нотки в голосе этого богатыря, следователь поморщился, он уже сталкивался с таким отношением к себе. Из-за того, что он молодо выглядел, ему, как правило, не доверяли, хотя не было ни одного дела, которое он бы не раскрутил до конца.
Захаров расправил плечи, добавляя себе солидности, и, стараясь говорить ниже, чем обычно, проворчал:
– Это всё, что Вы хотели сказать?
Из-за спины парня поднялся его отец, такой же гигант и с таким же квадратным подбородком, и пробурчал:
– А что Вы ещё хотите?
Следователь неопределённо повёл плечами, протянул руку и, взяв у них пропуски, подписал их.
– Я вас прошу, не уезжайте пока из Сызрани! – он был уверен, что этот здоровяк что-нибудь ответит, и дождался.
– А куда нам ехать? – горько скривился парень. – Здесь наш дом.
Они с тяжеловатой грацией выскользнули из кабинета.
Захаров спустя пару минут выглянул в окно и хмыкнул. Сын и отец выделялись среди обывателей, топтавшихся перед прокуратурой, как волки в собачьей стае, что один, что другой. Даже в это время, когда появились и тренажерные залы, и всякие специальные добавки для наращивания мышц, они выглядели настолько могучими и при этом по-звериному гибкими, что становилось ясно, что это природная стать, идущая через поколения от предков. Он представил, как они разговаривают и обсуждают его нелепые вопросы. Как отец тревожится о сыне… Особенно сейчас.
Следователь ошибался. Всю дорогу сын и отец шли молча, у ворот их дома отец буркнул:
– Поостерегись.
Ошибался следователь и в том, что они родные. Парня звали Донатас, и он был приёмным сыном. Не ошибался только в одном – Донатаса любили, как родного, тем более что в их семье не было родных детей.
Семья пребывала в потрясении, а ведь недавно было почти всё нормально. Ну, как нормально? Без изменений. Их семья многое перенесла, и теперь собирала силы, чтобы пережить горе.
Донатас уселся на лавочку под старой грушей и закрыл глаза вспоминая прошлое.
Первые двенадцать лет жизни Донатаса в этой семье были безоблачными, у него было всё: любящие родители, два сводных веселых младших брата и родная сестра, старше его на четыре года. Родители были вынуждены бросить все силы на лечение младших близнецов. Когда младших братьев взяли из дома малютки, то родителям сказали, что они не выживут. Врач так и сказал:
– Зря вы это! Только сердце измучите! Мы все перепробовали и ничего не понимаем.
У пацанов было какое-то странное заболевание крови, врачи смущенно сопели и, по-видимому, не знали, что это. Его отец тогда буркнул:
– Справимся!
Усилия родителей окупились, и близнецы выжили, поразив врачей тем, что у них исчезли все признаки болезни. Как они лечили близнецов, родители никому не говорили, но в доме всегда были красная и черная икра, разные диковинные бальзамы в старинных пузырьках и таежный мёд, которые отец привозил откуда-то. Иногда появлялись бутылки с тягучим красным вином, которое пацанам давали по столовой ложке три раза в день.
Донатас же всё это время был под присмотром сестры Маргариты, которая была и другом, и строгим воспитателем. С матерью в детстве у Донатаса были странные отношения, она почему-то побаивалась его. Отец ему говорил, что он в детстве больно кусался в ответ на любое замечание. Однако именно с лёгкой руки матери его все звали Дон. Он любил её так, как и любят пацаны в его возрасте – она для него была эталоном женщин: самая красивая и самая нежная на свете! Лучшее её не могло и быть!
Сам Дон не помнил многих подробностей раннего детства, но то, что сестра и три волкодава были его друзьями с трёх лет, впечаталось в мозг навсегда, как умение ходить. Собак привёл в дом отец.
Дон помнил, как тот потрепал сестру по голове и сказал:
– Это не подарок. Друзей не дарят!
Действительно, эти псы и стали самыми близкими друзьями его и сестры. Собаки провожали их в школу, на футбол, на речку, в огород, везде. Сначала учителя возмущались, глядя на свирепых огромных псов, лежавших напротив входа в школу, но псы ни на кого не реагировали, и к ним привыкли, как привыкают к ветру и солнцу.
Самым любимым занятием у их кампании были общие вечерние пробежки. Их село Кошки находилось в степном районе, и можно было бегать долго по степи, не встречая помех. Брат и сестра обычно бегали в сопровождении не только своих собак, но еще нескольких псов, живущих по соседству.
Отец с матерью не возражали против их поздних прогулок, но требовали точно оговорить маршрут, упирая на то, что всякое может случиться.
Луна, ветер и весёлые руки сестры, треплющие его кудлатую голову, весёлый звонкий лай, собачьи языки, облизывающие его лицо – остались в памяти, как образ безмятежного детства. Сестра называла его косолапым за тяжелый и неспешный бег.
В один летний день детство кончилось, потому что он столкнулся с низостью и подлостью. Какие-то мерзавцы повадились по ночам расстреливать собак. Самым чудовищным было то, что убивали собак, сидящих на привязи.
Сельчане пробовали обратиться в полицию, но начальник местного РОВД просто отмахнулся, ведь убивали не людей. Вечерами мужики дежурили, но каждую ночь, причём в разное время, раздавались выстрелы, и погибали собаки. Те, кто убивал собак, был из села и знали, когда дежурные менялись и использовали именно это время. Так погибли и четвероногие друзья их семьи.
Дон так был потрясен, что заболел. Мать не отходила от него, а он горел в жару нервной горячки и всё звал друзей:
– Шарик! Верный! Седой!
Пришёл в себя на мгновение, когда сестра пошептала:
– Дон, я найду гaдoв, которые застрелили наших собак! – она ушла, и Дон опять провалился во тьму.
Очнулся от пронзительного материнского крика, вскочил и обомлел. К ним на руках соседи принесли полумёртвую Риту, всю в синяках и кровоподтёках, в растерзанной одежде. О том, что случилось с сестрой, он узнал, услышав глухие рыдания матери, которая рассказала всё отцу, прибежавшему с работы. Сестру зверски изнасиловали.
Наехала полиция – больно случай ужасный, но, как водится, ничего не нашли. Единственно, что успела прошептать сестра, придя на мгновение в сознание:
– Пять… Папа… Их пять!
На всю жизнь Дон запомнил, как почернел отец, который, зарычав, выскочил из дома и бился головой о стену до тех пор, пока из рассеченного лба не потекла кровь, и мать, потерявшую сознание. Перепуганные братишки тихо плакали, и он обнял их, чтобы они почувствовали его защиту – он теперь старший.
Приехавший седой врач покачал головой и тихо заговорил, поминутно запинаясь:
– Вот что… Э-э… Всё заживёт… Э-э… Я про тело… Э-э… Не так страшно, как выглядит, я осмотрел её… Э-э… Я постараюсь помочь! Да и молода она, а вот душа… Э-э… Это долго. Молитесь! Можно в больницу, конечно… Э-э… Но много чужих, и… Э-э… Не на всякий роток…
– Понятно! – кивнул отец. – Я тебе доверяю Пётр Николаевич. Лечи дома, болтовни меньше!
Врач сутки не отходил от сестры. В комнату, где лежала сестра, отец никого не пускал, сам помогал врачу.
Дон услышал, как врач говорил отцу:
– Она справится. Мне друзья из военного госпиталя… Э-э… Кое-что подкинули… Э-э… У них давно лежало в холодильнике, а вот и пригодилось. Она справится. Уверен! Организм молодой, но… Э-э… Меня волнует не тело.
– Пётр Николаевич, я понял, думаешь, что у неё помутится сознание? – прохрипел отец.
– Не знаю…Э-э… Психика дело тонкое… Не знаю - не знаю… – врач покачал головой. – Я с коллегами созвонился… Э-э… Без имён, конечно. Они всё поняли и кое-что посоветовали. Попробую сам…
– Может травы, отвары? Ты говори, мы всё достанем!
– Трофим Денисыч, ты меня не торопи… Э-э… Не надо. Не торопи! Э-э… Здесь надо постепенно… – врач, который просто поселился у них, горько вздохнул. – Я отгулы взял. Домашние знают о вашей беде… Э-э… Сам понимаешь, деревня. Дома согласились, что я должен… Э-э… Пожить у вас. Трофим Денисыч, надо надеяться на лучшее! Поживу у тебя пару дней или недельку. Получится! Э-э… Должно получиться!
Врач достал из пакета пластинки с симфонической музыкой, и велел принести радиолу. Потом приказал, чтобы в комнате были запах цветов, но только не полевых.
Сельчане обомлели, когда глава семьи Алексеевых стал покупать розы охапками. Перешептывались, многие сами обрезали цветущие кусты роз и принесли бесплатно. Все доверяли старому врачу, и уж если тот посоветовал такое лечение, значит иначе нельзя. Так под сладкий запах роз старый врач чем-то колол сестру, и под звуки музыки шептал:
– Спи! Пусть всё уйдёт в прошлое. Ночной кошмар сметёт рассвет! Спи! Солнце взойдёт и здоровье принесёт.
Ночью все засыпали под симфоническую музыку, струящуюся, как звёздный свет. Днём врач отсыпался, а ночью сидел около спящей в жутком сне сестры в кресле, которое принёс от соседки отец, и бурчал:
– Всё получится. Спи! Если есть силы не умереть, значит, есть силы и жить, – на седьмой день врач поклонился отцу. – Трофим Денисыч, я сделал, что мог. Теперь только Бог! Она встанет… Э-э… Я уверен в этом, но кем она встанет, зависит… Э-э… Зависит от вас всех и от Бога! Да, не забудь! Цветы должны все время быть в комнате. Кстати, можно и не только розы, но и лилии и другие цветы, но только не полевые. Полевые цветы могут напомнить, но… Э-э… Полынь, когда встанет, можно. Я узнавал… Э-э… Там, где на неё напали не было полыни вообще. Только пырей да мятлик. Пусть запах полынного веника будет связан с… Э-э… С чистотой.
– Спасибо тебе, Пётр Николаевич! – поклонился в ответ отец. – На всю жизнь твой должник.
– Э-э… За такое не благодарят… Да и не ты мне должен, а я тебе! Думал, что веру растратил, ан нет. Господь оживил душу! Вот я своей силой и делился. Не сердись, Трофим Денисыч… Э-э… Я не знаю, во что ты веришь, а я съезжу в церковь… Э-э… Помолюсь. Закажу молитву… Во здравие! Вдруг поможет? Нет! Не так! Непременно поможет!
Он уехал, а Дон услышал, как мать горячо прошептала отцу:
– Только смерть насильников поднимет её, надо их найти и уничтожить.
– Не говори глупости, Таисия! Власть найдёт подонков и накажет, – остановил её отец и грохнул сжатыми кулаками об стол. – Сначала власть! Если уж не найдут, то…
Эти последние слова прозвучали в голове Донатаса и, как пионерский горн, разбудили его. Он сразу повзрослел, понимая, что, нужен сестре и семье. Отец и мать не должны сомневаться в его силе и упорстве.
Теперь у кровати сестры, которая лежала с «потухшими» глазами, в основном сидел Донатас. Раны от укусов и царапины от ногтей на теле Маргариты зажили, но она никого не узнавала и почти всё время спала.
Проходили день за днём, и, отвергая любую помощь, Дон ухаживал за ней лучше всякой сиделки. Он мыл её каждый день, терпеливо по капельке кормил густыми бульонами, поил компотами и отварами трав, которые варила мать. Отец ничего не говоря, целовал его в затылок, и Дон знал, что он в него верит.
Мать, хмурясь, попробовала его остановить:
– Сынок, неужели ты думаешь, что я плохо помогу ей?
Сын сухо возразил:
– Мама, не бойся! Я не стесняюсь. Береги себя и займись мальцами, им ты нужна! Они перепуганы. Успокой их! Они, как щенки, стали по углам прятаться.
– Мальчик мой, защитник! – горько прошептала мать и больше не возражала против его помощи.
Именно его заботы вернули сестре память. Она вспомнила почти всех и всё… Кроме той страшной ночи.
Донатас попытался поговорить об этом с отцом, но тот яростно прорычал:
– Теперь я понял, что Пётр Николаевич сказал на прощание. Дон, это её Бог пожалел! Да! Пожалел! Не помнит и хорошо! Я с нашими «седыми» в деревне поговорил, объяснил… Они хорошие люди, всё поняли. Ничего не было, вот как мы все решили. Не было и всё! Думаю, что все прекратят болтать об этом. Подождём и посмотрим, на что власть годна!
Отец запретил матери общаться со следователем, который, пока сестра лежала без памяти, ходил по селу и всех расспрашивал, а вот Донатасу разрешил. Хмурясь, он пророкотал сыну:
– Ты повзрослел. Учись отличать хороших людей от мерзавцев. Копи силу!
Однако мальчика волновало только одно – его сестра. Видимо, поэтому только он заметил на другой день после трагедии, что Рита, лежавшая без сознания, что-то сжимает в кулаке. Сначала врач побоялся, что руку повредят, но Дон дышал на руку, как на морозное стекло, стоя на коленях рядом с постелью сестры. Почти час дышал, гладя кулак, и кулак разжалась.
Не зря он старался, в кулаке был клочок материи, который забрал их Учпстковый, как улику.
Следователь пришёл к ним на другой день после обнаружения улики в сопровождении их местного Участкового. Даже внешний вид местного сыщика вызвал у всей семьи недоверие. Весь какой-то мятый и бесцветный, простецкая физиономия, серые, ёжиком волосы, нос-картошка, растерянный взгляд. Всё это говорило, что толку от этого следователя не будет. Отводя взгляд, следователь сообщил, что ни у кого из подозреваемых нет такой рубахи. Мать вышла хлопну дверью в комнату, где лежала Рита.
Участковый, пришедший с ним, угрюмо молчал и смотрел в пол. Дон удивился, зачем тогда этот следовательпришёл к ним?
Отец, сощурившись, от попытки спрятать негодование, проворчал:
– Это что же, всех проверяли? Незаметно что-то. Как же это, что наши сплетницы ничего не рассказали о такой проверке? А не заметили лейбл на обрывке? Наши деревенские такие рубахи не носят, а у Маркеловны гостят городские. Они всё ещё здесь, не уехали. Может от того, что не боятся никого?
Сыщик мучительно сморщился. Трагедия этой семьи и сама семья перевернули его душу, он впервые понял, что работает не на своём месте. Однако дела, которые он до этого случая вёл, были простыми, поэтому он привык к этой работе, да и трусливая мыслишка «Пронесёт, как-нибудь!», не давали ему уйти. Ведь всё до этого как-то получалось!
Теперь, совесть его затеребила, он ничего не смог найти и сделать, да и что он мог сказать этим несчастным людям? Что ему буквально вывернули руки, не давая нормально вести следствие?! Местный начальник РОВД, просто дышал ему в спину, непрерывно подгоняя его: «Скорее, скорее! Это – деревня! Греха не оберёмся, начнётся самосуд».
В чём-то начальник РОВД был прав, в деревне люди на него смотрели с недоверием и отвечали только на вопросы. Он так и не понял, то ли они боялись, то ли для них было очевидно, кто виноват, и они ждали его действий. В деревню накануне, как на грех, к одной из жительниц приехали погостить несколько городских парней. Вот все на них и думали.
Сыщик горько вздохнул и, стараясь, не смотреть в глаза главе семьи, хрипло проговорил:
– Мы опросили всех и посмотрели вещи у всех, кто той ночью выходили на улицу, по словам свидетелей. Гости Маркеловны говорят, что спали. У них алиби. Да и ближайшие соседи их не видели.
Следователь растерянно топтался у входа. Что-то не пускало его войти в большую комнату, вроде выглядевшую, как у всех, а было что-то в ней такое, что он чувствовал себя дворняжкой, вбежавшей в дворцовый зал.
Здесь всё блестело от чистоты, всё было к месту. Вроде бы и мебель почти такая же, как у всех, да не такая. Всё было изысканно лаконично. Более всего поражало, что несмотря на моду на тёмное дерево у всех деревенских, здесь была мебель светлая, но не полированная, а лакированная. Казалось, что дерево светится. Следователя это очень отвлекало и не позволяло говорить обыденными фразами, которыми он обычно отмахивался от потерпевших.
Продолжение следует…
Подборка всех глав: