«Часов около десяти мы снова приступили к маневрированию рулем, так как надо было решать, к какой части острова править. К этому времени уже можно было различить отдельные деревья; освещенные ярким солнцем стволы резко выделялись на фоне густой листвы.
Мы знали, что где-то между нами и островом скрывается под водой опасная гряда, подстерегающая всё, что подплывает по течению к мирному островку. Эта гряда подставляла ножку мерно катящимся с востока мощным валам, отчего они поднимались на дыбы, теряли равновесие и с грозным ревом обрушивали многотонные массы воды на острые зубцы кораллового рифа. Немало судов было затянуто неудержимым потоком и разбито вдребезги о подводный барьер архипелага Туамоту.
Со стороны моря не было заметно никаких признаков этой коварной ловушки. Мы могли видеть только курчавые гребни волн, спешивших друг за другом в сторону острова. Крутые валы совершенно скрывали от нас весь риф с кипящим вокруг него водоворотом. Но
по краям острова на севере и на юге, где мы видели берег, так сказать, в профиль, отчетливо видно было, как, не доходя нескольких сот метров до самого острова, высоко в воздух взлетает белая пена прибоя.
Мы направили плот по касательной к беснующимся бурунам у южной оконечности острова, надеясь, что либо сможем затем плыть вдоль гряды, пока не достигнем подветренной стороны, либо еще по пути к намеченной точке обнаружим: мелкое место, где можно бросить импровизированный якорь и переждать, пока переменится ветер.
Часов около двенадцати мы разглядели с помощью бинокля, что растительность острова состоит из молодых кокосовых пальм, плотно сомкнувших кроны над густым волнистым кустарником. На фоне светлого песка на берегу выделялись отдельные крупные глыбы кораллового известняка. И никаких признаков жизни, если не считать белых птиц, парящих над пальмовыми кронами.
К двум часам мы приблизились уже настолько, что плыли параллельно острову в непосредственной близости от подстерегавшей нас подводной гряды. Чем ближе, тем громче был слышен гул прибоя, обрушивающего непрерывные удары на рифы, и вскоре нам стало казаться, что в нескольких стах метрах право по борту несется скорый поезд какой-то необычайной длины. Время от времени над гребнями крутых волн взлетали в воздух белые брызги.
Теперь у руля стояло сразу двое, но из-за хижины они не могли видеть, что делается впереди. Тогда Эрик взгромоздился на кухонный ящик и стал подавать оттуда команду. Мы решили держаться возможно ближе к опасной гряде. На мачте всё время дежурил впередсмотрящий, выискивая в рифе проход, который позволил бы пробраться в лагуну. Течение благоприятствовало нам, так как шло, никуда не сворачивая, вдоль подводной гряды. Килевые доски, хотя и разболтались, позволяли, тем не менее, идти под углом в 20° к линии ветра, который также дул по касательной к рифу.
Под руководством Эрика плот шел зигзагами, подходя к рифу ровно настолько, насколько это было возможно без риска быть увлеченным прибоем; одновременно Герман и я сели в надувную лодку и поплыли на буксире за кормой. Когда плот направлял нос в сторону острова, подтягивая нас с собой, лодочку заносило настолько близко к грохочущему рифу, что мы могли видеть вздымающуюся к небу прозрачно-зеленую стену воды. Потом волна отступала, обнажая коралловую гряду, протянувшуюся длинным ржаво-красным зазубренным барьером. Сколько мы ни напрягали зрение, нам не удавалось обнаружить никакого прохода, ни малейшей щелочки. Но тут Эрик менял курс, подтягивая левый шкот паруса и ослабляя правый, рулевые поворачивали весло, и «Кон-Тики» снова разворачивался носом в море, удаляясь от опасной зоны и готовясь к новому прыжку.
Каждый раз, когда «Кон-Тики» делал заход в сторону рифа и мы двое на лодке отчетливо ощущали, как волны под нами становятся злее и опаснее, у нас сердце уходило в пятки. Нам всё казалось, что вот на этот раз Эрик подошел слишком близко и плот уже не сможет противостоять неудержимой силе, влекущей его прямо на этот дьявольский красный риф. Но Эрик с неизменным успехом совершал элегантный маневр, и «Кон-Тики» благополучно ускользал от коварных щупальцев прибоя. Всё это время мы неуклонно двигались вперед, параллельно острову и так близко от него, что могли разглядеть каждую мелочь на берегу. Однако его райские прелести оставались абсолютно недоступными из-за разделявшего нас бушующего водного барьера».
…
Хейердал никогда не считал себя искателем приключений. «Не думаю, что я — истинный искатель приключений, хотя, увы, и стал им. Я не ищу приключений ради приключений. Во всем виновата моя любовь к природе. Я люблю дикую, первозданную природу, и мне доставляет наслаждение общение с ней».
Любовь к природе уводила Тура-мальчика, а затем юношу — в долгие пешие и лыжные путешествия по горам Норвегии. Ясный, аналитический ум, пытливость привели Хейердала в науку, а страстная любовь к природе направила по руслу биологии, которую он и начал изучать в университете. Во время учебы ему пришла в голову мысль попробовать отказаться от всех благ цивилизованной жизни, по крайней мере на год, и поселиться на каком-нибудь островке в Тихом океане. Он даже принялся подыскивать себе супругу, с которой можно было бы вернуться в рай.
В 1937 году Тур Хейердал вместе с женой отправился на Таити, а оттуда шхуна, перевозившая копру, доставила их на прекрасный далекий островок Фату-Хива, принадлежащий к группе Маркизских островов. Поначалу Хейердал решил вообще не пользоваться предметами современной цивилизации, однако вождь этого островка, затерянного в Южных морях, с которым Хейердал подружился на Таити, убедил оставить при себе мачете и железный котелок для приготовления пищи. Путешественники пошли только на эту уступку, отказавшись даже от лекарств и спичек.
Сначала все показалось раем, садом Эдема, где в изобилии росли бананы и кокосовые пальмы и было постоянно тепло и прекрасно. Однако белый человек уже успел нарушить покой жителей острова. Когда-то там проживали несколько тысяч человек, потом численность населения резко сократилась — болезни, завезенные белыми, произвели страшное опустошение, и теперь на островке оставалась лишь горстка оборванных, недоверчивых на вид туземцев. Вскоре идиллия обернулась для путешественников адом: туземцы сделали все возможное, чтобы лишить прибывших денег и вещей, их вовлекли в длительную, жестокую борьбу между католическим миссионером и туземным протестантским пастором, чья паства сократилась до одного прихожанина, его же собственного церковного сторожа. Туземцы вели себя все враждебнее, даже стали подсовывать скорпионов в сухую траву, которая служила путешественникам постелью; вскоре бедняги покрылись язвами, не поддававшимися лечению; наступил период дождей, они то и дело промокали до костей и, хотя пребывали на острове изобилия, страдали от недоедания, так как сезон бананов прошел, а все кокосовые орехи были собраны. Дело дошло до того, что им пришлось укрыться в отдаленной пещере на берегу океана; они опасались за свою жизнь и с нетерпением ожидали прибытия шхуны, которая заходила на остров раз в год.
Однако у них было и немало счастливых минут; именно на Фату-Хива взошли семена идеи, которую Хейердал пронес через многие годы жизни. Однажды вечером они сидели на залитом лунным светом пляже, и жена Хейердала, любуясь прибоем, вдруг сказала: «Странно, однако на противоположном берегу буруны совсем не такие». Они находились на наветренном, восточном берегу, и перед ними рассьшались могучие валы, которые преодолели 4300 миль пустынного водного пространства от берегов Южной Америки, подгоняемые пассатом. Теперь всем хорошо известно, каким образом Хейердал сумел использовать это простое наблюдение в качестве существенно важного звена в своей теории, связавшей древнего полинезийского бога Тики с легендарным перуанским богом Солнца Кон-Тики. Однако тогда молодому ученому помешала мировая война-она началась прежде, чем ему представилась возможность проверить легенду, что предками полинезийцев были белокожие люди с длинными бородами, которые возвели памятники в Андах до появления там инков, а позднее, как рассказывается в преданиях, спасаясь от захватчиков, ушли в Тихий океан на бальсовых плотах.
Все сходилось в теории Хейердала, однако он был не в состоянии убедить в своей правоте представителей академической науки, которые сопротивлялись вторжению в нее молодого норвежца, имевшего всего лишь степень бакалавра с отличием по биологии. Камнем преткновения был вопрос, каким образом южноамериканские индейцы могли преодолеть 4000-мильное водное пространство до ближайшей земли, острова Пасхи, словно охраняемого безмолвными стражами-гигантскими каменными статуями. Ведь ни южноамериканские индейцы, ни полинезийцы так и не научились сшивать из досок килевые суда, однако индейцы умели строить большие, пригодные для прибрежного плавания мореходные плоты, оснащенные парусами. Они использовали очень легкую древесину бальсового дерева, однако было известно, что его древесина впитывает воду, и специалисты полагали, что плот из бальсового дерева может проплыть в лучшем случае несколько сотен миль, а затем, отяжелев от воды, непременно утонет. Таким образом, считалось, что индейцы никак не могли пересечь Тихий океан.
Хейердалу оставалось одно-доказать, что такое путешествие по меньшей мере возможно. Он решил построить бальсовый плот и проплыть на нем от побережья Перу до островов Полинезии. Он хотел доказать состоятельность своей теории, однако движущей силой, подгонявшей его, была все та же неуемная любознательность, которая перед войной отправила его на Фату-Хива.