Константин Николаевич Кехаиди не предполагал, что станет преподавать, но рядом с учениками прошла почти вся его жизнь — 65 лет. В школе он учил лепке и рисунку детей, а сейчас работает со взрослыми из Одоевского дома-интерната для престарелых и инвалидов. Такое же огромное место в его жизни заняла филимоновская игрушка — живая традиция, которую Константин Николаевич продолжает уже больше 30 лет.
Понтийские греки и стационарный телефон
Маму Константина Кехаиди звали Эльпида, в переводе на русский — Надежда. Родители Эльпиды Константиновны бежали из Турции от геноцида. А отец Кости, Николай, появился на свет в селе Мерчанском, где до революции жили в основном понтийские греки.
С Эльпидой Николай познакомился в Новороссийске, а когда поженились, переехали в Геленджик, на самый край улицы, у болота. Никто не хотел там жить, но энергичный и деятельный Николай осушил свой участок и построил каменный дом.
Больше всего на свете маленький Костя Кехаиди любил мастерить и рисовать. В детстве у него была большая коробка с металлическим конструктором, болтами и гайками. Друзьям и одноклассникам конструкторы быстро надоедали, и они приносили их Косте, так что у него накопилось сразу несколько наборов. Он мог часами сидеть на полу и что-то собирать из этих железяк: подъемные краны, роботов с моторчиками. И когда такой робот начинал ходить, для маленького Кости это было немыслимое счастье.
Но приходила мама и звала обедать. Она знала, что сын продолжит сидеть с конструктором, если она уйдет. Поэтому стояла над ним и ждала. Без таких «пинков» Костя мог просидеть за работой еще много часов.
Вероятно, любовь к неутомимой деятельности досталась будущему керамисту и художнику Константину от отца. Тот брался за любую работу, которая казалась ему подходящей и могла принести деньги в семью. Сначала Николай был сапожником, потом трудился в пансионатах и на турбазах, параллельно освоил фотодело: проявлял пленки, печатал фотографии и перезаряжал фотоаппараты.
Костя помогал отцу с седьмого класса. Походы на свадьбы, новогодние елки в детских садах и школах были увлекательными, хоть мальчик и завидовал сверстникам, которые свободно гоняли в футбол на улице. Но радовался заработанным деньгам.
Эльпида очень гордилась достижениями мужа: он первым на всей улице провел газ в дом, первым купил легковую машину, у них у первых появился стационарный телефон.
Мама Кости была спокойная и ласковая. Любила цветы и вечно выискивала хотя бы небольшой клочок земли — что-нибудь посадить. Это было сложно, потому что Николай стремился каждый свободный метр приспособить под сарай, хранилище для бензина или очередную пристройку. Эльпида любила все красивое и неплохо вышивала гладью. В доме стояли вышитые ею картины в рамочках, на диванах лежали подушки с вышивкой.
По совету знакомых после школы Костя поступил в Абрамцевский художественно-промышленный колледж на отделение керамики. К тому времени он уже окончил художку, изобразительное искусство никогда ему не надоедало. В колледже познакомился с Еленой — своей будущей женой. Она тоже училась на керамиста.
Шестнадцать градусов и четыре ведра угля
Поселок Одоев — родина филимоновской игрушки и консервного завода, где готовят повидло и фруктовое пюре. Летом от завода даже на соседних улицах пахнет яблоками. А в мастерских филимоновской игрушки пахнет землей, сыростью и лаком.
Зимой в Одоеве много снега и мало людей. Главные места притяжения для редких туристов — ресторан «Карл Мархс Маркс» с украинским борщом и подмороженным салом и музей «Филимоновская игрушка».
Константин Кехаиди живет в Одоеве с 1987 года. Они с Еленой и сыном Платоном переехали сюда из солнечного Геленджика, где у Константина никак не складывалось с работой. После неудачной попытки запустить свое небольшое производство керамики он мыкался в строительной организации художником-оформителем, правда, позже удалось устроиться на фаянсовый завод.
Переезд дался нелегко. В конце осени сняли квартиру на центральной улице и перезимовали с трудом: комната не прогревалась выше 16 градусов, притом что в печку закидывали по четыре ведра угля. Весь год ходили в администрацию, просили продать им какую-нибудь квартиру и к следующей зиме выкупили первый этаж большого старого дома.
В заброшенном общежитии ПТУ открыли мастерскую. Константин и Елена отмыли две комнатки, в которых не было ни розеток, ни замков, поставили самодельную печку, столы, гончарный круг и начали обжигать изделия.
Мужичок с большими карманами
Константин с теплом вспоминает о Николае Васильевиче Денисове — художнике, позвавшем его в Одоев. Тот собрал вокруг себя людей, которые готовы были продолжать традиции филимоновского промысла.
«Он ходил по кабинетам, убеждал, что игрушка не должна исчезнуть, должна быть здесь, на родине. Это был такой внешне нескладный мужичок, который часто давал нам деньги как бы в долг. Конечно, их никто не возвращал, потому что у нас их просто не было. А он то три рубля подсунет, то пять —подкармливал нас. Ситуацию с возрождением филимоновской игрушки он просто взял измором, своим твердым убеждением, что это надо сделать. Со временем администрация выделила деньги на мастерскую и четыре квартиры для художников».
Николай Васильевич почти 20 лет проработал во Всесоюзном НИИ игрушки в Загорске (теперь Сергиев Посад), а позже переехал в Одоев, чтобы полностью посвятить себя филимоновской традиции. До переезда Денисов получал гонорары в НИИ и сразу приезжал тратить их на очередной обжиг или поездку за глиной. Первые семь лет возрождал филимоновскую игрушку исключительно за свой счет.
Константин называет самоотдачу Николая Васильевича гражданским подвигом и считает, что Денисов недооценен, несмотря на звание почетного гражданина поселка. А еще вспоминает, как Николай Васильевич гулял по Одоеву: маленький, в куртке с большими накладными карманами, в которых всегда лежали печенюшки и леденцы. Завидев собаку, тут же тянулся в один карман — за печеньем, а при встрече с детьми — в другой, за леденцами.
Сейчас и в Одоеве, и в деревне Филимоново, на родине филимоновской игрушки, про Николая Васильевича помнят. Районная библиотека носит его имя, а в деревне открыт музей-мастерская в том доме, где он когда-то жил. У Константина в мастерской стоят уже немного выцветшие работы Денисова.
Выдумать традицию
Когда Константин приехал в Одоев, он ничего не знал о филимоновской игрушке, но уже был хорошим керамистом, проработавшим шесть лет на фаянсовом заводе. Учиться игрушечному ремеслу надо было у потомственных мастериц. Баба Доня и баба Лена жили недалеко от Одоева. Именно с ними Константина и познакомил Денисов.
«Они были родственницы. После замужеств жили не в самом Филимоново, а в соседних Красенках. Их дома стояли друг напротив друга. Баба Лена и баба Доня были и родственницы, и подруги, и конкурентки одновременно. Если, например, приезжал корреспондент с телевидения и сначала шел к бабе Доне, а потом к бабе Лене, то та могла вообще ничего не показать: “Ничего не знаю, лепить не умею”. Потому что не к ней первой пришли, и все тут. Баба Лена была с характером».
Филимоновская игрушка совсем не скучная, несмотря на то что основная задача мастера — соблюдать традиции: если расписываешь лошадь, используешь определенные полоски, а в костюме барыни обязательно должна присутствовать рубашка и так далее. Но даже в следовании канону есть место для творчества.
Например, благодаря мастерице Анне Иосифовне Дербеневой появилась игрушка «Любота», которая изображает танцующих солдата и барыню. Их руки слиты воедино и образуют плавный полукруг. В фигурах много движения — ноги солдата буквально вьются возле барыни. Такой игрушки сначала не было, но «Любота» отлично вписалась в традицию и сейчас пользуется большим спросом у покупателей. Константин считает, это благодаря жизни, которая в ней заключена. «А если художник придумал что-то неживучее, то такую игрушку и лепить никто не будет, она сама по себе отпадет, не приживется в промысле».
Константин знает, что одно из важных преимуществ в работе ремесленника — независимость. «В мастерской нужно хорошее освещение, тепло, небольшой стол и материалы. Над тобой нет начальников, структур, которые могут все твои старания на нет свести, ты можешь спокойно творить. Это огромный плюс на сегодняшний день, да и лет на сто вперед тоже. Ты автономен. Это большое счастье».
«Потомки вытрезвителя»
Константин Кехаиди не только успевал осваивать тонкости народного промысла, но и преподавал в школе-восьмилетке, хотя и не планировал быть учителем.
Первые школьные годы вспоминает с улыбкой: «Я был такой наглый южный самоуверенный парень. Пошел преподавать в школу-интернат, получал 12 рублей 50 копеек — не очень большие деньги. У меня был здоровенный портфель из натуральной кожи, купленный за 50 копеек в комиссионном магазине. Я туда складывал альбомные листы, заточенные карандаши, стирательные резинки, лампу, гипсы, потому что у детей в интернате ничего не было. Всех своих знакомых художников постоянно мучил рассказами про эту школу, про учеников. Не думал, надолго это или нет, мне нравилось работать с детьми».
После школы-интерната Константин устроился преподавать в Одоевскую детскую школу искусств и открыл там художественное отделение. Двадцать лет работал один, потом ему помогала жена, а после в школу пришли и бывшие ученицы Константина, которые и сейчас преподают.
Константин показывает мне здание Одоевской детской школы искусств, раньше это был вытрезвитель: одноэтажный дом с деревянным чердаком, в окнах — снежинки, снегурочки и снеговики. На стене у входа — глазурованная композиция из глины, дипломная работа выпускницы. На зимнем солнце глазурь сверкает.
В статье местной газеты, посвященной открытию художественного отделения, школу окрестили «потомком вытрезвителя».
Внутри все стены увешаны рисунками учеников и грамотами за призовые места во всероссийских и международных конкурсах. Многие годы Константин подавался на различные гранты, чтобы купить компьютеры для занятий в графических редакторах, мольберты, стулья, гончарный круг, печь для обжига изделий и станок для раскатки глины.
В художественную школу ходит 70 человек из Одоева и соседних деревень. За 33 года 33 ученика Константина продолжили учебу в высших и средних художественных учебных заведениях.
Быть единственным учителем изо в школе довольно трудно, но Константин с этим умело справлялся, хоть и не без выдумок, которые могли бы привлечь внимание детей.
«Тогда мне казалось, что я умный, а сейчас понимаю, что преподавал так, что у меня забегал в класс завуч, что-то начинал говорить и только потом замечал, что я в классе. То есть было настолько шумно, что непонятно, идет урок или нет.
Или, например, я умел прыгать через ногу. Это вот так: берешь ногу в руку и надо перепрыгнуть через нее. Я во время урока показывал школьникам, как умею. Это, конечно, был цирк! При этом мы много рисовали и я все время что-то придумывал. Но в программу никогда не заглядывал. Главное — были результаты и на выставках, и на конкурсах. А еще важнее, что детям нравилось заниматься.
К примеру, пришла девочка, ей хочется принцессу рисовать, а я ей, значит, про построение кубика рассказываю. Зачем ей кубик? Про кубик будет слушать ребенок, который собирается поступать в художественное училище. Такие дети отдельно придут, я им отдельно расскажу, и результат будет хороший. А всех подряд сажать за кубик какой смысл? Они просто перестанут ходить, им станет скучно. И если у меня была возможность вместо этого дать что-то другое, интересное для ребенка, я и давал».
Константин уже два года не преподает. Уйти из школы решил, потому что почувствовал разрыв с нынешним поколением: общий язык найти все труднее. Стало понятно, что надо освободить место для молодых преподавателей.
Бывшие ученики часто вспоминают Константина. Недавно ему написал уже взрослый мужчина, ставший предпринимателем, и сказал, что хорошо помнит, как на уроках они разговаривали о Ван Гоге. Сейчас он хочет съездить на его могилу во Францию.
Дайте глины побольше
Одоевский дом-интернат для престарелых и инвалидов находится в селе Николо-Жупань, на улице Молодежной. Ребята прыгают, бегают, обнимают и целуют тебя в щеки от радости, когда приезжают люди из внешнего мира, которые могут рассказать, как там, за забором.
Интернат несколько раз менял статус. Сначала это был детский дом. Многие взрослые, которые до сих пор там живут, попадали в Николо-Жупань еще детьми, а со временем учреждение стало домом-интернатом для людей с особенностями и пожилых. Сейчас в Николо-Жупани можно жить с 18 лет и до самой смерти.
Уже восемь лет в Одоевский дом-интернат раз в месяц приезжают волонтеры из Москвы. В эти дни подопечные особенно радостны, потому что видят знакомые и любимые лица.
Волонтерское объединение «Вдох» посещает не только Николо-Жупань, но и поселок Головеньковский, там расположен дом-интернат для детей с особенностями развития, который волонтеры называют «Головеньки». В нем дети живут до 18 лет, а потом переезжают в Одоевский дом-интернат.
Волонтерка Наташа рассказывает, что для «Вдоха» важна прежде всего идея преемственности сопровождения: «Когда ребят переводят в Одоевский дом-интернат, мы все равно продолжаем быть рядом. Для них очень важно сохранять хотя бы какие-то оплоты стабильности. Мы и есть такой оплот».
Первый раз Константин Кехаиди увидел воспитанников ПНИ, когда приехал фотографировать их концерт.
«Я вглядывался в эти затылки — крепкие, мужские. Они вроде такие здоровые, им бы не тут быть. Мне так жалко их стало, что пошли и сопли, и слезы, и все на свете. А потом я понял, что нельзя их жалеть: так долго не проработаешь. Здесь непросто, да, но надо работать. Если это хоть чуть-чуть улучшит их жизнь, разнообразит ее, то все не зря».
Константину предложили заниматься лепкой с подопечными Одоевского дома-интерната восемь лет назад, когда от рака умерла Елена. Жена тяжело болела, семье требовалось много денег и сил: постоянные визиты в Москву, одалживание у знакомых и друзей, опять лечение — и так по кругу.
Смерть жены художник переживал тяжко: «Я тогда еще работал в художке, это была вторая смена. Ты возвращаешься домой в восемь часов вечера, в темноту, перед тобой здоровый дом, совершенно пустой, черный, ничего там не светится, никто тебя не ждет. А когда я в эту работу вошел, это, конечно, помогло. Я был занят, у меня появились новые эмоции и впечатления. Работа лечит».
Рассказывать о Елене художнику отчего-то неловко, некоторые фрагменты их общей жизни он вспоминает с сожалением. Но первые слова, которые находит, это — надежный тыл: «У нас в молодости всегда были компании, полный дом людей. Я был общительный, веселый, а Елена как бы всегда в тени, и я не сразу понял, как много она делала. Она никогда об этом не говорила, а мне почему-то это в глаза не бросалось. Я только потом понял, как много она помогала мне… незаметно… И как много значила для меня. В молодости я был дурак дураком, только работал, работал».
Сейчас Константин жалеет, что они с Еленой мало отдыхали вместе и совсем не путешествовали.
Знакомые обещали Константину быстрое выгорание от работы с подопечными интерната, предупреждали, что работать с нейроотличными людьми трудно. Но он решил, что попробует.
Сейчас занятия проходят два раза в неделю. Когда ребята приезжают в мастерскую, первым их встречает Дема, большой толстый пес, которого они очень любят и каждый раз привозят ему то кашу, то котлеты. Дему непременно обнимают и даже целуют.
Константин рассказывает о людях, которые у него занимаются. Вспоминает и тех, кто больше не придет в мастерскую: кто-то получил дееспособность и уехал из интерната, а кого-то перевели в другой ПНИ.
«Саша… У него только одна рука, а другой нет по локоть, но он все равно очень хорошо с ней управляется. Он и локтем что-то подправит, и подбородком придержит. Недавно мы лепили светильники в виде ворон. Делаются они из пластов, их надо обрезать, поднять, скрутить в конус, налепить крылышки. Я говорю Саше: “Ты одной рукой не справишься, я тебе помогу крылья сделать”. Пока я бегал среди ребят, смотрю: он сам эти крылья приляпал, примазал, загладил. Ну вот молодец! Очень он шустрый, у него нет злости, если что-то не получается. Саша постарше других, это как-то чувствуется: он умеренный, спокойный, рассудительный».
Константин отмечает, что у многих ребят есть способности к гончарному мастерству. Кому-то он доверяет не только лепку простых, небольших изделий, но и работу с мелкими орнаментальными деталями или глазурью и ангобом.
Нейроотличные ребята зачастую наблюдательны и обладают хорошей зрительной памятью — если лепят животных или цветы, точно передают детали: изгибы лепестков, изогнутый клюв вороны.
В мастерской шумно и весело, но инструктаж Константина все слушают внимательно. Сначала он объясняет, что именно сегодня предстоит слепить, а потом подходит к каждому и предлагает помощь. Кто-то охотно пользуется этой возможностью, иные хитрят, и Константин делает основную часть работы за них, при этом он мягко журит: «Ты же видишь, что край неровный, края надо заглаживать, я вот слепой — и то вижу». Но есть и те, кто не просит помощи, а молча и сосредоточенно работает.
В мастерскую подопечные ПНИ приезжают годами. Некоторые выросли на глазах Константина: «Вот Паша. Смотрю и просто удивляюсь. У меня тут его фотография семилетней давности. Он был такой пацан-пацан, а сейчас располнел, стал крупный, намного выше меня. И полысел, теперь похож на мужчину. Думаю: как же за семь-восемь лет могли произойти такие изменения?»
На занятиях в речи Константина чаще всего звучат уменьшительно-ласкательные формы: «веточка», «ножнички», «краешки», «скалочка». К работе он относится со здоровым перфекционизмом, этому и учит ребят: надо не торопиться, а сделать так, чтобы вышло красиво.
В группе бывают люди с речевыми проблемами, и понять их с первого раза сложно. Тогда к диалогу подключается «переводчик», кто-то из ребят. Например, воспитанница Нина. Она все быстро схватывает и аккуратно лепит, несмотря на постоянный тремор. Часто именно к ней соседи обращаются за помощью, и она терпеливо доделывает за другими или подсказывает, как правильно лепить.
Больше всего в учениках Константину нравится интерес к творчеству и желание работать.
«Есть способные очень. Например, Олег Уральский. Он здоровый, уральская гора такая, талантливый, общительный. Всегда всего хочет побольше. Вот все приходят заниматься, и я говорю: “Сегодня будем лепить новогодние игрушки, маленькие, потому что елочные игрушки должны быть легкие”. А Олег обязательно скажет: “Дайте мне глины побольше!” Я потом фотографии закидываю в интернет и спрашиваю: “Ну-ка, отгадайте, где работа Уральского?” Все сразу же отгадывают. Он хитрый до невозможности. Но при этом его хитрость настолько видна, что и не хитрость вовсе.
Есть Рома, добродушный, улыбчивый парень, лепит хорошо. Недавно научился подписывать свои работы. Это такой восторг для него, что он всем покажет: “Это я подписал”. Очень простодушный и при этом работает шустро.
Или Кристина. Пожалуй, она сейчас самая способная из всех девчонок. У нее проблемы с глазами, и она этого стесняется: или шапку на глаза натянет, или отворачивается, когда ее фотографируют. Поначалу говорила: “Меня вообще не трогайте, не подходите, не поправляйте, я сама”. Ну и как-то я ей разок сказал: “Я же учитель, я могу тебе что-то подсказать”. И так потихоньку, потихоньку… Сейчас она уже идет на контакт.
Когда ты видишь, что им хочется заниматься, это греет душу. Творческая работа всем что-то дает. Пусть это не работа профессионала, но ведь своими руками сделано! Для ребят это очень ценно».
Вместе на «Поляне»
Важной частью своей биографии Константин считает фестиваль «Поляна», который он организовывал 23 раза.
Родился фестиваль совершенно случайно. Константин с детьми ездил копать глину: карьер, лето, костер, ребята что-то готовят у огня. Так проходило два-три дня. Потом девчонки начинали лепить, изделия обжигали там же. Позже на поляну, недалеко от карьера, стали приезжать гости.
«Поляна» проходила каждое лето на берегу реки Упы, недалеко от Филимонова. Пятьсот-шестьсот человек тут проводили мастер-классы по разным народным промыслам: гончарному искусству, плетению из лозы и бересты, работе с тканью, кожей и так далее. Люди жили в палатках, играли концерты, занимались спортом, водили хороводы, а по вечерам включали детям мультики.
На «Поляну» приезжали семьями. Константин рассказывает, что для него фестиваль был возможностью обмениваться знаниями, пробовать различные технологии гончарного мастерства, а еще — рассказывать детям о разных традициях и культуре на берегу реки и под открытым небом.
«Если мы хотим, чтобы дети были нашими, то есть имели схожее с нами мировоззрение, не вкусы на еду или моду, а какие-то важные жизненные позиции, то ими надо заниматься. Желательно как можно больше, как можно раньше и не только на словах. Надо детей знакомить с родной историей, литературой, искусством. Должна рождаться любовь к своему, а не ненависть к другим».
«Поляну» Константин и его друзья больше не проводят: это требует много сил и времени, а главное — денег, которых у организаторов нет. Но люди по-прежнему вспоминают фестиваль добрым словом. На странице проекта во «ВКонтакте» каждый год спрашивают, почему фестиваль больше не проводится. Участники группы периодически присылают фотографии с прошлых поездок, делятся памятными видео и пишут, что скучают по совместным летним дням.
«Мне нравилось просто ходить и смотреть на людей. Я все время думал: как они вообще сюда приезжают? Не в смысле как узнают, это понятно: сарафанное радио, сайт… Я про другое. Подбирался, как мне кажется, необычный контингент, какие-то особенные люди. Все ходили, улыбались, и я сам, как дурачок, иду, улыбка до ушей. Все здороваются, все чем-то заняты. И разговоры были не только про керамику. Взрослый мужичок, например, разговаривает с моим учеником о том, как находить общий язык со сверстниками. Мальчик жалуется, что не получается, а тот ему что-то спокойно объясняет, делится опытом. И вот такого на “Поляне” было очень много».
«Кеша маленький пришел…»
Сейчас Константин занимается только филимоновской игрушкой и преподает ребятам из Одоевского дома-интерната. Он считает, что в тяжелые времена, когда светлого и радостного совсем мало, важным и нужным делом остается работа.
«Единственная возможность это пережить — работа. А работа творческая — это универсальный инструмент. Она лечит, очень даже лечит».
Константину не так уж важно, как его жизнь выглядит со стороны, важен процесс: учить, быть рядом с детьми, создавать игрушки. Остальное он воспринимает легко и с иронией, в том числе и разговоры о себе.
«У меня в школе был одноклассник, который сочинял стишки. Как-то он написал поэму, в которой изобразил весь наш класс и ребят постарше. Про меня там были такие строчки: “Кеша маленький пришел, рюмку выпил и ушел”. Такая вот эпитафия. Я ношусь с этими строчками и всем говорю: напишите на могилке. Все смеются, не хотят, говорят, что дурацкая эпитафия. А так вот и правда: я пришел в этот мир, рюмку выпил и ушел».
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: Виктория Котельникова
Фото: Светлана Носкова
Помочь нам