Сергей вышел из квартиры ровно в семь минут восьмого. Он точно помнил время, потому что жена крикнула вслед: «Ты же вернёшься через десять минут, да?» — и он машинально кивнул, даже не оборачиваясь. Дверь хлопнула чуть громче, чем следовало.
На площадке пахло свежей краской — кто-то внизу опять обновлял перила. Сергей поднялся на этаж выше, привычно пересчитывая ступеньки и остановился перед знакомой дверью с номером 47.
Он нажал звонок. Долго. Потом ещё раз, коротко.
Дверь открыл не Валера.
Открыла Лена его жена.
На ней была длинная серая футболка, явно мужская, и ничего больше — по крайней мере, Сергей сразу не увидел ни шорт, ни леггинсов. Волосы собраны в неряшливый пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной шее. В правой руке она держала телефон, в левой — бокал с чем-то светло-янтарным.
— Ой… Серёж, — она улыбнулась так, будто ждала именно его. — А я думала, курьер.
Сергей почувствовал, как уши моментально наливаются жаром.
— Мне… шуруповёрт нужен. На полчаса. Валера дома?
Лена чуть наклонила голову, разглядывая его, как редкую бабочку под стеклом.
— Валера в командировке. Уже третий день. А шуруповёрт… — она сделала глоток, не отводя глаз, — конечно, есть. Заходи.
Сергей не хотел заходить.
Но ноги сами сделали шаг вперёд, а потом ещё один, и дверь уже закрылась за его спиной с мягким щелчком.
В прихожей пахло её духами — тяжёлыми, сандалово-ванильными, и ещё чем-то кислым, будто недавно разлили вино. На вешалке висела только одна куртка.
— Проходи на кухню, — сказала Лена, уже уходя вперёд босиком. — Там он, в ящике под микроволновкой.
Сергей прошёл. Кухня была маленькая, заставленная. На столе стояла открытая бутылка виски, один бакал с отпечатком помады, тарелка с недоеденными дольками апельсина и россыпь фисташковых скорлупок. Радио тихо играло что-то старое, кажется, «Кино».
Лена открыла нижний ящик, нагнулась — футболка задралась почти до середины бедра — и достала шуруповёрт в потрёпанном сером кейсе.
— Вот. Заряд сто процентов, Валера всегда держит его заряженным… — она протянула ему инструмент, но пальцы задержались на его ладони на полторы секунды дольше, чем требовалось.
Сергей взял шуруповёрт. Пальцы были холодные, а её — горячие.
— Спасибо, — пробормотал он и повернулся к выходу.
— Подожди, — голос Лены стал ниже. — Чаю хочешь? Или… чего покрепче?
Он остановился в дверном проёме.
— Мне надо домой. Маша ждёт.
— Маша всегда ждёт, — Лена усмехнулась, но без злобы, скорее устало. — А ты когда-нибудь перестанешь бежать к ней через каждые десять минут?
Сергей молчал. В груди стучало так, будто кто-то бил по старой стиральной машине изнутри.
Лена подошла ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжила она тихо. — Валера мне вчера звонил. Сказал, что задержится ещё на четыре дня. У них там какой-то тендер сорвался, и он теперь с начальством пьёт с горя. А я сижу тут… одна. И думаю: а ведь если бы не эти четыре дня, я бы сейчас варила ему борщ и слушала, как он храпит после десяти вечера.
Она сделала ещё глоток.
— А ты пришёл за шуруповёртом.
Сергей наконец посмотрел ей в глаза. Они были серо-зелёные, с крошечными золотыми искрами у зрачка. Он никогда раньше не замечал этих искр.
— Лен, — начал он, — это… неправильно.
— А когда было правильно? — она чуть прищурилась. — Когда мы в лифте застряли на три часа и молчали, потому что боялись даже дышать в одну сторону? Или когда ты помогал мне диван передвинуть, а я специально наступила тебе на ногу, чтобы ты обнял меня за талию? Или когда я выходила на площадку в одной майке покурить, а ты специально задерживался у мусоропровода?
Сергей сглотнул.
— Я не специально.
— Врёшь, — она улыбнулась мягко, почти нежно. — Ты всегда специально.
Он не знал, что ответить. Потому что она была права.
Лена поставила бокал на стол. Подошла ещё на полшага. Теперь между ними оставалось сантиметров тридцать — расстояние, которое можно было преодолеть одним вдохом.
— Я не прошу тебя оставаться до утра, — сказала она очень тихо. — Я прошу… хотя бы не убегать через десять минут. Один раз. Просто посидеть. Поговорить. Посмотреть мне в глаза дольше, чем три секунды.
Сергей чувствовал, как шуруповёрт в руке становится всё тяжелее.
— Если я останусь… — начал он и замолчал.
— Если ты останешься, — продолжила она вместо него, — ничего страшного не произойдёт. Мы просто будем сидеть на кухне. Пить виски. Слушать старые песни. Может, я даже расскажу тебе, почему я ненавижу запах Валериного одеколона. А ты расскажешь, почему каждый раз, когда Маша просит тебя купить йогурт, ты возвращаешься с тремя пачками творога.
Он невольно усмехнулся. Очень коротко, но искренне.
— Потому что она никогда не ест творог, — сказал он. — А я ем.
Лена рассмеялась — тихо, горлом.
— Вот видишь. Уже интересно.
Она не прикоснулась к нему. Ни рукой, ни взглядом. Просто стояла и смотрела. И этого оказалось достаточно.
Сергей медленно поставил шуруповёрт на стол. Кейс стукнулся о дерево громче, чем он ожидал.
— У меня телефон с собой, — сказал он, словно оправдываясь. — Если что — скажу, что задержусь у Валеры помочь подключить новую стиральную машинку, пришлось чинить.
Лена кивнула, будто именно это она и хотела услышать.
— Тогда садись.
Он сел.
Она села напротив.
Бутылка стояла между ними, как нейтральная территория.
Следующие два часа они почти не прикасались друг к другу.
Пили маленькими глотками.
Говорили обо всём, кроме того, о чём оба думали.
О том, как Лена в детстве мечтала стать балериной, но выросла слишком высокой. О том, как Сергей однажды в армии спрятал под матрасом томик Бродского и читал его под одеялом с фонариком от наручных часов. О том, почему они оба до сих пор живут в этом доме, хотя могли бы давно съехать. О том, как страшно иногда бывает просыпаться в сорок лет и понимать, что большая часть жизни уже позади, а ничего настоящего так и не случилось.
В какой-то момент Лена положила руку на стол ладонью вверх.
Сергей долго смотрел на эту ладонь — длинные пальцы, тонкая золотая цепочка на запястье.
Потом медленно положил свою руку рядом. Не касаясь. Просто рядом.
Они так и сидели — две ладони в двух сантиметрах друг от друга, как два материка, которые никогда не соединятся, но уже знают, как близко подошли к краю.
Когда часы пробили одиннадцать, Сергей встал.
— Пора.
Лена не стала его удерживать.
Она только проводила до двери.
Уже в прихожей он обернулся.
— Завтра… если что… я опять могу зайти. Вернуть шуруповёрт.
Она улыбнулась — грустно, но тепло.
— Буду ждать. Заряд на сто процентов должен быть.
Сергей вышел.
Дверь закрылась мягко.
Он спустился на девятнадцать ступенек.
Открыл свою дверь.
Маша сидела на кухне в халате и смотрела сериал.
— Ну что, подключил машинку? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— Почти, — ответил Сергей.
Он прошёл в комнату, положил шуруповёрт на полку в кладовке.
Потом долго стоял в темноте и смотрел в окно.
На улице шёл снег.
А в голове крутилась одна-единственная фраза, которую Лена сказала где-то между второй и третьей рюмкой:
«Мы не изменяем, когда ложимся в чужую постель. Мы изменяем, когда начинаем мечтать о чужой жизни».
Он не знал, правду она сказала или нет.
Но знал точно одно: завтра утром он опять пойдёт на девятнадцать ступенек выше.
Вернуть шуруповёрт.
И, возможно, уже не уйдёт через десять минут.