Часть 2
— Катя, ты спятила? Продала долю каким-то жуликам?
— Не жуликам. Инвестору.
— Ты понимаешь, что теперь чужой человек, собственник нашего дома?
— Понимаю. А ты понимаешь, что планировала продать дом без моего согласия?
Сестра побледнела.
— Я не планировала. Мы просто думали...
— Вы думали, а я продала. Справедливо.
Михаил Борисович оказался человеком обстоятельным. Требовал свои права аккуратно, но настойчиво. Подавал иски о порядке пользования домом. Добивался раздела коммунальных платежей по фактическому потреблению. Заставлял согласовывать любой ремонт.
Алина сошла с ума за три месяца.
— Катька, твой покупатель требует установить отдельные счётчики на каждый этаж!
— Разумно. Зачем мне платить за ваш расход воды?
— Он хочет сделать свою долю под офис! Говорит, по закону может использовать треть дома для коммерческой деятельности!
— И что?
— Катя! В нашем доме будет офис!
— В моём бывшем доме. А теперь в доме Михаила Борисовича тоже.
Игорь вернулся через полгода. Постоял в прихожей, покрутил в руках ключи.
— Катька, может, попробуем ещё раз?
— Попробуем что?
— Жить вместе. Максиму нужен отец.
Я смотрела на мужа, располневшего, с залысинами, в мятой рубашке. Годы разлуки изменили его. Изменили и меня.
— Игорь, ты бросил нас в самый трудный момент.
— Я вернулся.
— Поздно.
— Катя, ну сколько можно злиться? Дом ты отстояла, деньги получила...
— Дом я продала. А семью потеряла.
Он ушёл тихо. Максим проводил его до двери, они о чём-то шептались. Потом сын вернулся ко мне.
— Мам, я буду жить с папой по выходным?
— Конечно. Если хочешь.
— Хочу. Но не потому что тебя не люблю. Просто скучаю по нему.
Умный мальчик. Понимал больше, чем многие взрослые.
Алина держалась год. Михаил Борисович медленно качал права. Требовал ремонт общих помещений за счёт всех собственников. Настаивал на перепланировке. Угрожал судом по каждому поводу.
— Катенька, — плакала сестра в телефонную трубку. — Я больше не могу. Твой инвестор достал. Требует, чтобы мы выкупили его долю за пятнадцать миллионов.
— За сколько ты продавала?
— За восемь.
— Вот видишь. Бизнес.
— Катя, помоги. Поговори с ним.
— О чём говорить? Я больше не собственница.
— Но ты моя сестра!
— Была сестрой. До дарственной.
Алина продала дом через полтора года. За шестьдесят пять миллионов, меньше, чем планировала. Михаил Борисович получил свои пятнадцать миллионов за треть, Алина, пятьдесят за две трети.
Я сидела в съёмной квартире и считала. Восемь миллионов за проданную долю. Плюс косвенно заставила Алину продать дом дешевле на пятнадцать миллионов. Минус мои потери за годы тяжб. Плюс опыт.
Итого: сестру потеряла, семью разрушила, дом продала.
Выиграла?
Максим учился в девятом классе, когда мне позвонила тётя Зоя, мамина сестра.
— Катюша, Алина в больнице.
Ёкнуло внутри.
— Что с ней?
— Инфаркт. В тридцать семь лет. Врачи говорят, от нервов.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не могла дышать.
— Тётя Зоя, она...?
— Жива. Но плохо. В реанимации. Катя, приезжай. Она просила передать, прости меня.
Больничный коридор пах хлоркой и чужой болью. Алина лежала под капельницами, маленькая, бледная, с трубками в носу. Очень похожая на маму в последние дни.
— Привет, — сказала тихо, увидев меня.
— Привет.
— Катька, я дура была. Жадная дура.
— Ал, не говори ерунды...
— Говорю. Дом, это же не просто стены. А семья...
Она заплакала. Я взяла её за руку, тонкую, с капельницей.
— Алин, всё хорошо. Всё прошло.
— Не прошло. Дети спрашивают, почему тётя Катя не приходит. А я не знаю, что ответить.
— Скажи, тётя Катя дура. Гордая дура.
Мы обе смеялись и плакали. Как в детстве, когда разбивали мамину вазу и боялись признаться.
Алина выздоровела. Медленно, трудно. Мы встречались каждую неделю, в кафе, в парке, на детских площадках. Говорили обо всём, кроме дома. Дом стал запретной темой.
А потом случилось то, что перевернуло всё.
Максим поступил в институт. Отмечали в ресторане, я, он, Игорь, Алина с семьёй. Первый раз за пять лет сидели за одним столом.
— За Максика! — поднял тост Игорь.
— За семью! — добавила Алина.
Мы выпили. Максим смотрел на нас с улыбкой.
— Мам, а помнишь, как ты продала треть дома?
— Макс, давай не будем...
— Нет, мам, выслушай. Я тогда подумал, моя мама настоящий боец. Не дала себя в обиду.
Игорь кивнул:
— Сынок прав. Катька, ты молодец. Хоть я и злился тогда.
— Да ладно вам, — смутилась я.
— Серьёзно, — Алина положила руку на мою. — Катя, ты мне урок преподала. Я была стервой. А ты показала, с семьёй так нельзя.
— Показала? Разрушив всё?
— Не разрушив. Проверив на прочность.
Максим встал, поднял бокал:
— За маму! За то, что она не испугалась драться за справедливость! И за тётю Алину, за то, что поняла ошибку!
Мы выпили. А потом Алина достала из сумочки конверт.
— Катька, это тебе.
— Что это?
— Открой.
В конверте лежал ключ. Обычный ключ от дома.
— Ал, я не понимаю...
— Дом на Коломенской набережной. Купила на прошлой неделе. На имя твоего сына. Наследство от тёти, которая хотела, чтобы её племянницы дружили.
Я смотрела на ключ и не верила.
— Алина, ты с ума сошла? Откуда у тебя деньги на дом?
— От продажи нашего дома осталось немного. И взяла кредит. Катя, я хочу искупить вину.
— Какую вину? Мы же договорились, всё прошло.
— Не прошло. Я каждый день помню, как ты плакала над маминым кольцом. Как Максим спрашивал, почему папа ушёл. Как ты продала машину, чтобы заплатить адвокату.
Слёзы текли по её щекам.
— Алин...
— Катя, прости меня. Прости за жадность, за расчёт, за то, что превратила нашу семью в бизнес-проект.
Я обняла сестру. Крепко, как обнимала в детстве после ссор.
— Алина Михайловна, вы дура, — прошептала я ей в ухо.
— Катерина Михайловна, вы тоже дура, — выдохнула тихо в ответ.
Дом на Коломенской оказался двухэтажным, с садом и видом на реку. Старый, но уютный. Максим ходил по комнатам, щупал стены, открывал шкафы.
— Мам, а можно я тут буду жить после института?
— Можно. Дом теперь твой.
— Наш, — поправила Алина. — Семейный.
Мы переехали через месяц. Алина помогала собирать вещи, Игорь таскал коробки. Как будто последние пять лет были дурным сном.
А потом, когда мы сидели в новом доме за чаем, Алина вдруг засмеялась.
— Катька, а помнишь, что ты тогда сказала про треть?
— Помню. Сказала, справедливо было бы по третям.
— Нет. Ты сказала: "У тебя двое детей, у меня один. Логично было бы по третям. Тебе две трети, мне одну".
— Ну да. И что?
Алина достала из кармана какой-то документ.
— А то, что ты была права. Только не знала всех фактов.
— Каких фактов?
— Катя, — сестра положила бумагу на стол. — Я была беременна. Тогда, когда мы делили дом. На втором месяце. Не знала ещё, но была.
Я посмотрела на документ. Выписка из роддома. Алина Михайловна Соколова. Мертворождённый ребёнок.
— Ал...
— Третий ребёнок. Мальчик. Родился на седьмом месяце. Прожил два часа.
Мир поплыл перед глазами.
— Когда это случилось?
— Во время суда. Помнишь, я пропустила несколько заседаний? Сказала, что болею.
— Алина, почему ты мне не сказала?
— А зачем? Чтобы ты пожалела? Катя, я тогда злилась на весь мир. На тебя, на судей, на адвокатов. Думала, заслужила. Наказание за жадность.
От слёз было тяжело дышать. За все годы ссор я ни разу не подумала, что Алина может страдать.
— Представляешь,, прошептала я,, ты была права. У тебя действительно должно было быть трое детей. Три трети дома.
— Нет, Катя. У меня двое детей. Живых. А третья треть... — Алина подняла глаза. — Третья треть досталась тебе. Как и должно быть.
— Не понимаю.
— Понимаешь. Ты же не просто сестра. Ты мне как дочка. Мама всегда говорила, Алина у меня взрослая, а Катька маленькая. Нужно о ней заботиться.
— Алин...
— И я заботилась. Неправильно, глупо, через скандалы и суды. Но заботилась. А теперь вот дом купила. Тоже забочусь.
Максим вдруг поднялся из-за стола.
— Мам, тёть Ал, а можно я вам что-то покажу?
— Конечно.
Сын ушёл и вернулся с коробкой. Старая обувная коробка, перевязанная ленточкой.
— Это бабушка мне оставила. Сказала, отдать, когда вы помиритесь.
Внутри лежали фотографии. Мы с Алиной, маленькие, в одинаковых платьях. Играем в песочнице, строим снежную бабу, празднуем дни рождения. На каждой фотографии мы вместе.
— А это письмо бабушка написала, — Максим достал конверт. — Для вас двоих.
Мамин почерк. Знакомый, родной.
"Мои девочки,
Если читаете это письмо, серьёзно, поссорились. Знаю вас, Алина гордая, Катя обидчивая. Можете драться годами.
Хочу, чтобы помнили: дом, это не стены. Семья, не документы. Любовь, не деньги.
Алиночка, береги Катюшу. Она кажется сильной, но внутри ранимая. Катенька, не обижайся на сестру. Она любит тебя, просто не умеет показать.
Драться можно. Но мириться точно надо.
Ваша мама."
Мы сидели и плакали. Алина, я, даже Максим. Слёзы смывали пять лет злости, обид, гордости.
— Мам, — сказал сын, когда мы успокоились. — А можно вопрос?
— Конечно.
— Вы драли за треть дома пять лет. А получили целый дом. Это как?
Я засмеялась.
— Максик, это называется жизнь. Иногда нужно потерять всё, в поисках главного.
— А что главное?
— Семья, — ответила за меня Алина. — Семья, которая остаётся с тобой, даже когда ты дура.
Максим кивнул, как будто понял.
А потом Алина вдруг спросила:
— Катька, а ты помнишь, сколько комнат в новом доме?
— Не считала. А что?
— Я считала. Девять.
— И?
— Всего нас десять человек. Ты, я, наши дети, Игорь, Сергей. Плюс мама, в сердце. Плюс тот, третий малыш, тоже в сердце.
— Десять человек на девять комнат?
— Ага, кому-то придётся делить комнату.
Мы засмеялись. И я поняла: получилось девять из десяти. Не идеально, но почти. А в жизни "почти", это уже победа.
Год прошёл. Живём все вместе в доме на набережной. Игорь вернулся окончательно, говорит, соскучился по семейным скандалам. Максим учится, влюбляется, растёт. Алина открыла бизнес, консультирует по семейным конфликтам. Смеётся: "Опыт есть".
А я пишу книгу. О том, как потерять всё и найти главное. Рабочее название, "Треть дома". Издатель говорит, нужно что-то поярче. Предлагает "Сёстры-враги" или "Война за наследство".
Не нравится. Мы не враги. И не воевали.
Мы просто учились любить правильно.
Вчера Максим спросил:
— Мам, а что бы ты изменила, если бы вернулась в тот день с дарственной?
Подумала долго.
— Ничего, сынок. Всё случилось, как должно было случиться.
— Даже драку с тётей?
— Особенно драку. Без неё мы бы так и жили, вежливо, осторожно, как чужие. А теперь мы семья. Настоящая.
Максим кивнул и ушёл учить уроки.
А я осталась на кухне, смотрю в окно на реку. Думаю: жизнь, штука непредсказуемая.