Я замерла на пороге с пакетами в руках. Мать стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я задолжала ей денег. За её спиной маячил брат Вадим — сутулый, с красными глазами, в мятой рубашке.
— Заходи уже, чего застыла, — мать отступила в сторону. — Разговор есть.
Я прошла на кухню, поставила пакеты на стол. Купила продуктов, хотела борща сварить, к выходным готовилась. Катя просила пирог с яблоками — дочка моя обожает, когда корица пахнет на всю квартиру.
— Садись, — мать кивнула на табуретку.
Я села. Вадим устроился напротив, уставился в столешницу. Пальцы у него дрожали.
Он убрал руку. Мне стало не по себе. Когда мать начинает разговор с «садись», ничего хорошего не жди.
— Слушай, Лен, — она налила себе воды из графина, выпила залпом. — Ситуация у Вадима сложная. Очень сложная.
— Какая ситуация? — я посмотрела на брата, но он отвёл взгляд.
— Развёлся он. С Иркой. Окончательно.
Я кивнула. Знала, что у них не ладится. Последние полгода Вадим то съезжал от жены, то возвращался. Ирка терпела, пока могла, а потом, видимо, выставила его насовсем.
— Ну и что теперь? — спросила я осторожно.
— А то, что жить ему негде, — мать снова налила воды, но не стала пить, просто крутила стакан в руках. — У меня в однушке тесно. Ты же знаешь. Диван продавленный, на балконе холодно. А у него спина больная, ему нормальная кровать нужна.
Я молчала. Пыталась понять, к чему она клонит.
— Вот я и подумала, — мать поставила стакан, посмотрела мне в глаза. — У тебя же двушка. И Катя твоя в отдельной комнате спит, на хорошей кровати. Ей семь лет всего, она маленькая, ей много места не надо. А Вадим — взрослый мужик, ему работу искать надо, в себя приходить.
Я почувствовала, как холодеет затылок.
— Мам, ты о чём?
— О том, что ты могла бы уступить брату Катину комнату. Временно. Пока он не встанет на ноги. Катю к себе возьмёшь, она у тебя послушная, на раскладушке поспит. Или на диване. Дети гибкие, быстро привыкают.
Я не сразу нашла слова.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — мать выпрямилась. — Он твой брат. Родная кровь. Ему сейчас тяжело, ему поддержка нужна. А ты что, пожалеть комнату не можешь? Ненадолго же.
— Мам, это комната моей дочери, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Там её вещи, игрушки, стол, где она уроки делает. Это её пространство.
— Найдёшь другое пространство, — отрезала мать. — Ты же мать, должна понимать: дети приспосабливаются. Зато брату поможешь. Он сейчас на дне, Лена. Совсем на дне.
Я посмотрела на Вадима. Он так и сидел, уставившись в стол, будто его здесь вообще не было.
— Вадим, — позвала я. — Ты сам этого хочешь?
Он пожал плечами.
— Мне правда негде жить, — пробормотал он. — У мамы тесно. А гостиницы дорогие. Я думал, может, на пару месяцев...
— Пару месяцев? — я не удержалась. — Вадим, у тебя всегда «пару месяцев». Помнишь, как ты у меня три года назад «на неделю» остался? Полгода прожил. Я тогда ещё одна была, Кати не было. А сейчас у меня ребёнок.
— Вот именно, ребёнок, — встряла мать. — Не взрослый человек, который сейчас в отчаянии. Ты эгоистка, Лена. Всегда была. Только о себе думаешь.
Слово «эгоистка» ударило, как пощёчина. Я всю жизнь помогала этой семье. Когда отец ушёл, я в шестнадцать лет пошла работать, чтобы мать не надрывалась одна. Вадиму на учёбу скидывалась, хотя сама еле сводила концы с концами. Когда он женился, я им на свадьбу половину зарплаты отдала. И вот теперь — эгоистка.
— Мам, — я глубоко вдохнула. — Я не выгоню Вадима на улицу. Но Катина комната — это святое. Если он хочет, может на диване в зале поспать. Пару недель, не больше. Пока не найдёт съёмное жильё.
— На диване? — мать скривилась. — У него спина больная, я же сказала! Ему врач велел на жёсткой кровати спать. А у Кати как раз ортопедический матрас, я помню, ты хвасталась.
— Я не хвасталась. Я его год копила, чтобы дочери было удобно.
— Ну вот и брату будет удобно, — мать махнула рукой. — Перестань упрямиться. Катя маленькая, переживёт. А Вадим — нет. Ты хочешь, чтобы он спился? Или ещё хуже?
Я встала.
— Мам, разговор окончен. Я предложила вариант. Если он не устраивает — ищите другое решение.
Мать тоже поднялась. Лицо у неё стало каменным.
— Значит, так, — она говорила медленно, отчеканивая каждое слово. — Ты отказываешь родному брату в помощи. Хорошо. Запомни этот день, Лена. Когда тебе понадобится помощь — не приходи. Я тебя предупредила.
Я взяла сумку, развернулась к двери. Руки дрожали, но я не хотела, чтобы они это видели.
— Подожди, — вдруг подал голос Вадим.
Я обернулась. Он наконец поднял глаза.
— Лен, я правда в беде. Ирка меня выгнала, забрала всё. Даже телефон мой забрала, сказала, что я ей денег должен. У меня ничего нет. Совсем ничего.
В его голосе была такая тоска, что на секунду мне стало его жалко. Но потом я вспомнила, как он полгода жил у меня, обещал найти работу, а вместо этого до обеда спал, а вечерами пропадал неизвестно где. Вспомнила, как он «одолжил» у меня десять тысяч и так и не вернул.
— Вадим, — сказала я устало. — Я помогу тебе деньгами. Дам на съём комнаты на месяц. Но Катину комнату не трогай.
Мать фыркнула.
— Деньгами! Легко раскошелиться, лишь бы самой не напрягаться. Ты знаешь, сколько комната стоит? Пятнадцать тысяч минимум. У тебя таких денег нет.
— Есть, — я посмотрела ей в глаза. — Отложила на Катин день рождения, но ничего, как-нибудь справлюсь.
Я достала из сумки конверт. Там лежали деньги — ровно пятнадцать тысяч. Я собирала их три месяца, хотела устроить дочке праздник с аниматорами, тортом, подарками. Катя мечтала о велосипеде, о таком, с блестящими ручками и корзинкой.
Положила конверт на стол.
— Держи. Снимешь комнату, найдёшь работу. Дальше сам.
Вадим взял конверт, покрутил в руках. Мать молчала, но по лицу было видно: она злится.
Я вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. И только тогда дала себе волю — прислонилась к стене подъезда и закрыла глаза.
Завтра Катя спросит про велосипед. Что я ей скажу?
Домой я шла пешком, хотя до метро было далеко. Нужно было остыть, собраться с мыслями. Пятнадцать тысяч. Три месяца экономии. Катя так ждала тот велосипед — розовый, с корзинкой и блестящими ручками. Показывала мне картинку раз двадцать, не меньше.
«Мам, смотри, какой красивый! Я буду на нём в школу ездить!»
Школа через два квартала, но я не спорила. Просто кивала и откладывала каждую свободную тысячу.
Телефон завибрировал. Мать.
«Ты подумай ещё. Вадим правда в беде».
Я сбросила вызов. Через минуту — снова. Сбросила. На третий раз отключила звук и сунула телефон в карман.
Когда поднималась к себе на четвёртый этаж, услышала голоса за дверью. Катя смеялась — звонко, радостно. Я остановилась, прислушалась. Второй голос был мужской. Незнакомый.
Открыла дверь.
В прихожей стоял Вадим. Держал Катю на руках, кружил её. Дочка визжала от восторга.
— Дядя Вадик, ещё, ещё!
— Мам! — Катя увидела меня и потянула руки. — Смотри, кто пришёл! Дядя Вадик! Он будет у нас жить!
Я застыла.
Вадим опустил Катю на пол, виновато улыбнулся.
— Привет, Лен. Ну, я подумал... Раз уж ты дала денег, можно пару дней тут побыть? Пока комнату не найду. На диване, как ты сказала.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Как ты вошёл?
— У меня ключ остался, — он полез в карман, достал связку. — С прошлого раза, помнишь? Ты мне давала.
Полгода назад. Когда он жил у нас два месяца. Я думала, он вернул.
— Вадим, — я сделала шаг вперёд. — Мы договаривались. Деньги — да, жить здесь — нет.
— Лен, ну подожди, — он поднял руки примирительно. — Я буквально на пару дней. Завтра же начну искать. Честно.
— Мам, — Катя дёрнула меня за рукав. — Дядя Вадик сказал, что поиграет со мной в куклы! Он хороший.
Я посмотрела на дочь. На её счастливое лицо. Она Вадима почти не помнила — в прошлый раз ему было не до неё. Спал до обеда, вечером уходил. А сейчас, видимо, решил взять другую тактику.
— Катюш, иди в комнату, — я присела рядом с ней. — Поиграй пока сама, ладно? Мне нужно поговорить с дядей.
— Но он обещал...
— Потом. Иди.
Катя надулась, но послушалась. Топнула и ушла, громко хлопнув дверью.
Я выпрямилась, посмотрела на брата.
— Вадим, ты обещал не приходить.
— Я не обещал, — он пожал плечами. — Ты сказала — комнату не дам. Я и не прошу комнату. Диван вон, я на нём усядусь. Катя даже не заметит.
— Ещё как заметит. У неё режим, уроки, кружки. Ей нужно спокойствие.
— Лен, да я тихий буду, как мышь! — он шагнул ближе. — Ну правда, мне некуда. Денег хватит на комнату, но не сразу — надо же залог, первый месяц... Это ещё недели две искать. А я тебе клянусь, через неделю съеду. Максимум.
— Через неделю превратится в две. Потом в месяц. Потом ты скажешь, что работу не нашёл, и надо ещё чуть-чуть.
— Не скажу, — он покачал головой. — Серьёзно, Лен. Я изменился. Ирка меня встряхнула. Я понял, что надо брать себя в руки.
Я молчала. Смотрела на него и думала: сколько раз я это слышала? Пять? Десять?
Когда ему было двадцать, он «брал себя в руки» после того, как его выгнали из института. Потом — когда потерял первую работу. Потом — когда вторую. Каждый раз обещал измениться. Каждый раз мать просила меня помочь. «Ну он же твой брат, Лена. Неужели откажешь?»
И я не отказывала. Давала деньги, пускала жить, находила ему работу через знакомых. А он снова всё проваливал.
— Вадим, — я устало потёрла лицо. — Ты понимаешь, что я тебе не верю?
Он вздрогнул. Отвёл взгляд.
— Понимаю. Но я правда... — он замолчал, сглотнул. — Лен, мне некуда. Совсем. У меня даже вещей нет. Ирка выкинула. Всё, что у меня есть, — вот эта куртка и джинсы. И твои пятнадцать тысяч.
Я вспомнила, как он выглядел у матери. Помятый, небритый, с красными глазами. И правда — на нём была та же одежда, что и утром.
— Хорошо, — я вздохнула. — Три дня. Не неделя, а три дня. На диване. И ни шагу в Катину комнату. Ни-ше-гу. Ясно?
Лицо у него просветлело.
— Ясно! Спасибо, Лен, ты...
— Не благодари, — я прошла мимо него на кухню. — Лучше скажи, ты ужин готовил?
— А... нет. Я думал, ты...
Конечно. Я открыла холодильник. Там лежали два яйца, пачка сосисок и остатки вчерашней гречки. Планировала сегодня в магазин зайти, но после визита к матери как-то не до того было.
— Лен, слушай, — Вадим заглянул на кухню. — А у тебя случайно сигарет нет?
— Я не курю.
— А денег можешь дать? Ну там... на сигареты, на проезд. Рублей триста.
Я закрыла холодильник. Медленно обернулась.
— Вадим. Я тебе только что пятнадцать тысяч отдала.
— Ну да, но это же на комнату, — он почесал затылок. — А на жизнь... Ну мне же надо как-то...
— У тебя пятнадцать тысяч. Вычти из них на комнату, останется на еду и всё остальное.
— Лен, ну не жадничай...
Что-то внутри меня щёлкнуло.
— Вадим, — я говорила тихо, но каждое слово выходило отчётливо. — Ты сейчас развернёшься и выйдешь из кухни. Ляжешь на диван и будешь молчать. Если попросишь ещё хоть рубль — выставлю прямо сейчас. Понял?
Он открыл рот, хотел что-то сказать. Но, видимо, увидел в моих глазах что-то такое, что передумал. Кивнул и вышел.
Я осталась на кухне одна. Села за стол, уронила голову на руки.
Три дня. Надо просто продержаться три дня.
Вечером, когда Катя уже спала, я сидела на краешке её кровати и смотрела на дочь. Она спала, раскинув руки, с улыбкой на губах. Наверное, снился велосипед.
Дверь тихо скрипнула. Вадим просунул голову.
— Лен, ты не спишь?
— Что?
— Можно войти?
Я не ответила, но он вошёл. Прикрыл дверь, подошёл ближе.
— Слушай, я тут подумал, — он говорил вполголоса. — Может, мне правда в Катиной комнате поспать? Ну хотя бы сегодня. Спина правда болит, диван жёсткий.
Я встала.
— Вадим, — я взяла его за плечо и развернула к выходу. — Выйди. Сейчас же.
— Да погоди ты...
— Выйди, — я подтолкнула его к двери. — Немедленно.
Он вышел, пробурчав что-то недовольное.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.
Три дня. Господи, как же я устала.
Утром меня разбудил грохот. Я вскочила, выбежала в коридор. Катя стояла посреди прихожей с рюкзаком в руках, а на полу валялась её любимая кружка — разбитая вдребезги.
— Что случилось?
— Дядя Вадик её задел, — Катя всхлипнула. — Она упала...
Вадим торчал на кухне, почёсывая живот.
— Ну извини, не нарочно. Чё ты ревёшь-то?
— Это была её любимая кружка, — я присела, начала собирать осколки. — С единорогом.
— Ну куплю другую, — он зевнул.
— На какие деньги? — я подняла на него взгляд.
Он не ответил. Развернулся и ушёл в зал.
Катя плакала тихо, уткнувшись мне в плечо. Я гладила её по спине и думала: два дня. Осталось всего два дня.
Но вечером того же дня всё изменилось.
Я пришла с работы и сразу почувствовала: что-то не так. Слишком тихо. Катя обычно встречала меня в прихожей, а сейчас — ни звука.
— Катюш? — я прошла в комнату.
Дочь сидела на кровати, обхватив колени руками. Лицо заплаканное.
— Что случилось?
Она молчала. Я села рядом, обняла.
— Катюш, скажи мне.
— Дядя Вадик, — она всхлипнула. — Он... он сказал, что теперь это его комната. Что я должна спать с тобой.
Всё внутри похолодело.
— Что?
— Он сказал, что ты разрешила, — Катя подняла на меня мокрые глаза. — Это правда?
Я встала. Вышла из комнаты. Вадим лежал на диване, уткнувшись в телефон.
— Вадим, — я остановилась перед ним. — Встань.
— А? — он не отрываясь от экрана.
— Встань, я сказала.
Он нехотя сел. Посмотрел на меня.
— Чё?
— Собирай вещи. Уходишь. Прямо сейчас.
Он моргнул.
— Ты чё? Мы же договорились...
— Собирай вещи, — я повторила. — Или я вызову полицию.
Вадим медленно поднялся. Смотрел на меня так, будто я сошла с ума.
— Лен, ты чего психуешь? Я ж пошутил просто. С Катькой. Она чё, нажаловалась?
— У тебя пять минут.
Он открыл рот. Закрыл. Потом вдруг усмехнулся.
— А ключи я оставлю себе, — сказал он. — На всякий случай.
Я шагнула к нему. Протянула руку.
— Ключи. Сейчас.
Мы смотрели друг на друга. И вдруг я увидела в его глазах что-то новое. Что-то холодное и злое.
— Знаешь что, сестрёнка, — он наклонился ближе. — Ты пожалеешь.
Я смотрела на Вадима и понимала: сейчас он скажет что-то, после чего пути назад не будет.
— Ты пожалеешь, — повторил он тише. — Думаешь, мать на твоей стороне? Я ей позвоню прямо сейчас. Скажу, что ты меня выгнала на улицу. Её родного сына.
Рука моя всё ещё была протянута. Ладонь вверх. Жду ключи.
— Вадим, — я говорила медленно, по слогам. — Ты сейчас уйдёшь. Или я вызову участкового. Объясню, что ты пугаешь моего ребёнка. Что ты живёшь здесь без моего согласия. Что мне угрожаешь.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Да ты охамела совсем, — бросил он. — Из-за этой твоей Катьки. Избаловала её, вот она и...
Я шагнула к нему вплотную. Он замолчал.
— Ключи, — повторила я. — Последний раз говорю.
Вадим смотрел на меня секунд десять. Потом полез в карман джинсов, швырнул связку ключей на диван.
— На, — сказал он. — Задохнись.
Я подняла ключи. Холодный металл обжёг ладонь.
— Собирай вещи.
Он медлил. Я достала телефон, начала набирать номер. Он увидел это, дёрнулся.
— Да иду я, иду, — пробурчал он. — Ненормальная.
Пока он запихивал свои футболки в сумку, я стояла в дверях комнаты Кати. Дочь сидела на кровати, обхватив коленки. Смотрела на меня широко распахнутыми глазами.
— Мам, а дядя Вадик уходит?
— Да, солнышко. Уходит.
— Насовсем?
— Насовсем.
Она кивнула. Потом тихо спросила:
— А бабушка не будет ругаться?
Я присела рядом, обняла её за плечи.
— Может, и будет. Но это неважно.
— Почему?
Я посмотрела ей в глаза. Серые, как у меня.
— Потому что ты важнее.
Катя прижалась ко мне. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось и разжалось. Будто я всю жизнь шла с зажатыми кулаками и только сейчас разогнула пальцы.
Вадим вышел из зала с сумкой. Остановился в прихожей, натягивая куртку.
— Знаешь что, Лен, — сказал он. — Ты всегда была стервой. Ещё в детстве. Мать правильно говорила: эгоистка. Только о себе думаешь.
Я молчала. Открыла входную дверь.
— Иди.
Он прошёл мимо меня. На пороге обернулся.
— Мать позвоню. Всё ей расскажу.
— Звони, — ответила я спокойно.
Он хотел что-то добавить, но я закрыла дверь. Повернула ключ в замке. Прислонилась лбом к холодной поверхности и выдохнула.
Тихо. Наконец-то тихо.
Катя выглянула из комнаты.
— Мам?
— Да, зайка?
— А теперь можно посмотреть мультик?
Я засмеялась. Впервые за эти дни — засмеялась по-настоящему.
— Можно. Давай.
Мы сели на диван вдвоём. Катя устроилась у меня под боком, я обняла её. По телевизору что-то мелькало яркое и шумное, но я не следила за сюжетом. Просто сидела и чувствовала тепло дочери рядом.
Телефон зазвонил через полчаса. Мама. Я посмотрела на экран и сбросила вызов.
Через минуту — снова. Я отключила звук.
Катя посмотрела на меня.
— Это бабушка?
— Да.
— Ты не берёшь трубку?
— Не сейчас, — сказала я. — Потом поговорю.
На самом деле я не знала, когда поговорю. И поговорю ли вообще.
Вечером, когда Катя уснула, я сидела на кухне с чашкой чая. Телефон лежал на столе экраном вверх. Семнадцать пропущенных. Пятнадцать от матери, два от Вадима.
Я открыла мессенджер. Последнее сообщение от мамы пришло десять минут назад: «Ты совсем совесть потеряла? Родного брата на улицу выставила. Позвони немедленно».
Я начала печатать ответ. Стёрла. Написала снова. Снова стёрла.
Потом просто заблокировала её номер.
Руки дрожали, когда я нажимала кнопку. Внутри всё сжалось в тугой узел. Но я сделала это.
Следующим утром Катя проснулась раньше меня. Я открыла глаза от звука — она тихонько напевала что-то на кухне. Я встала, прошла туда.
Дочь стояла на табуретке у плиты, пыталась достать чайник.
— Катюш, что ты делаешь?
Она обернулась. Лицо сияло.
— Я хотела тебе чай сделать! Ты вчера такая уставшая была.
Я подошла, сняла её с табуретки, крепко обняла.
— Спасибо, солнышко. Но давай я сама, хорошо?
Мы пили чай вдвоём за маленьким кухонным столом. Катя болтала о школе, о подруге Вике, о том, что скоро весна и можно будет кататься на велосипеде.
— Мам, а когда мы купим велик?
— Скоро, — сказала я. — К лету точно купим.
— Точно-точно?
— Обещаю.
Она улыбнулась. И я вдруг поняла: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Эта улыбка. Этот ребёнок, который доверяет мне.
Через неделю мать всё-таки дозвонилась. Я разблокировала её номер — решила, что пора.
— Алло?
— Ты хоть понимаешь, что натворила? — голос матери звучал холодно. — Вадим теперь у знакомых ночует. На диване. Из-за тебя.
Я молчала.
— Лена, ты меня слышишь?
— Слышу.
— И что ты скажешь?
Я посмотрела в окно. На улице светило солнце. Снег почти растаял.
— Мам, — сказала я тихо. — Я сделала то, что должна была. Защитила свою дочь.
— От кого защитила? От родного дяди?
— От человека, который пугал её. Который хотел выгнать её из собственной комнаты.
Мать фыркнула.
— Ну и что такого? Катя могла бы с тобой поспать пару дней. Не развалилась бы.
— Мог бы и Вадим на диване поспать. Не развалился бы.
— Это другое, — отрезала мать. — Он мужчина. Ему тяжелее.
Я закрыла глаза.
— Мам, я не хочу ссориться. Но я не изменю решение. Вадим больше у меня не живёт.
— Значит, ты выбираешь? — голос матери стал острым. — Между мной и...
— Между Катей и всем остальным, — перебила я. — Да. Выбираю Катю. Всегда.
Повисла тишина.
— Ну что ж, — сказала мать наконец. — Раз так, то разговаривать нам не о чем.
Она повесила трубку.
Я сидела с телефоном в руках и чувствовала странное облегчение. Будто сняла с плеч тяжёлый рюкзак, который тащила всю жизнь.
Катя вбежала в комнату с альбомом для рисования.
— Мам, смотри! Я нарисовала нас с тобой на велосипедах!
Я посмотрела на рисунок. Две фигурки на двух велосипедах. Над ними — солнце и птицы.
— Красиво, — сказала я. — Очень красиво.
— Правда? А давай повесим на холодильник?
— Давай.
Мы пошли на кухню. Катя прицепила рисунок магнитиком, отошла, критически оглядела.
— Вот теперь хорошо, — кивнула она.
Я смотрела на этот детский рисунок и думала: а ведь правда хорошо. Нас двое. Мы вместе. И этого достаточно.