В июне 1957 года, в однокомнатной квартире на Бофорт-Гарденс, соседи уже привыкли к высокой старухе в облезлом леопардовом манто, которая каждое утро копалась в мусорных баках и искала перья, чтобы воткнуть в шляпку.
Конечно, откуда им было знать, что более тридцати лет назад эта старуха выходила на вечернюю прогулку накинув только шубу на голое тело, и вела на алмазных поводках двух живых гепардов.
Её рисовали Болдини и Ман Рэй, одевали Пуаре и Фортуни, а личный долг перед кредиторами составит двадцать пять миллионов долларов.
Но прежде чем читатель узнает, как всё это рухнуло, нам придётся вернуться на полвека назад.
Звали её Луиза Казати. Отец, Альберто Амман, поднялся на хлопковых мануфактурах, и в 1887 году сам король Умберто I пожаловал ему графский титул. Семья жила богато, девочка росла тихой, застенчивой и, по воспоминаниям знакомых, совершенно незаметной.
Но в 1894-м не стало матери, а через два года ушёл из жизни и отец, и пятнадцатилетняя Луиза с сестрой Франческой вдруг оказались богатейшими наследницами Италии. Весь миланский свет принялся подыскивать им женихов, и в 1900 году девятнадцатилетнюю Луизу выдали за маркиза Камилло Казати Стампа ди Сончино (древнейший ломбардский род, свой дворец и ни малейшего чувства юмора).
Через год родилась дочь Кристина, и на этом семейная жизнь, в сущности, закончилась. Супруги разъехались по разным резиденциям, в 1914-м оформили официальное раздельное проживание и прожили так вплоть до 1946 года, в котором Камилло покинул этот мир.
Читатель, вероятно, спросит, почему они не развелись? Ответ прост - ей нравился титул маркизы.
Но превращение застенчивой наследницы в самую скандальную женщину Европы началось не с титула, а с одной охоты, когда Луиза познакомилась с поэтом Габриеле Д'Аннунцио.
Лысоватый коротышка, которого называли собирателем чужих жён, разглядел в тощей молчаливой маркизе то, чего не видел никто.
«Единственная женщина, которая когда-либо меня удивляла», - признался он позже.
Он дал ей прозвище Коре (Персефона, царица подземного мира) и посвятил ей строки, от которых у приличных людей краснели уши.
«Коре, разрушительнице посредственности», - написал он в одном из посвящений ей.
Камилло знал о романе и молча его терпел, а Луиза под влиянием Д'Аннунцио менялась на глазах. Она обрезала волосы и покрасила их в огненно-рыжий цвет, набелила лицо, а глаза обвела чёрным углём и стала закапывать в них ядовитый растительный экстракт, от которого зрачки расширялись до неестественных размеров.
Жан Кокто, увидев её на одном из приёмов, заметил с поразительной точностью, что весь этот грим создавал у мужчин иллюзию, будто она «нарочно изуродовала великую красоту», хотя на самом деле этой красоты в классическом смысле у неё и не было. К накладным ресницам она приклеивала полоски чёрного бархата, и в полумраке венецианских гостиных глаза её казались двумя зелёными огнями в темноте.
В 1910 году Казати поселилась в Палаццо Веньер деи Леони на Гранд-канале, недостроенном дворце XVIII века, где позднее Пегги Гуггенхайм откроет свой знаменитый музей.
При маркизе в этом палаццо творились странные вещи. Обнажённые слуги, с головы до ног покрытые сусальным золотом, стояли вдоль канала с факелами в руках, встречая гостей. По саду гуляли гепарды в усыпанных бриллиантами ошейниках, а белые павлины сидели на подоконниках (она дрессировала их специально).
В столовой за одним столом с живыми гостями восседала восковая копия самой хозяйки, с зелёными стеклянными глазами и париком, якобы сделанным из её собственных волос. На званых ужинах при свечах гости порой не сразу понимали, которая из двух Казати настоящая, и маркиза этим искренне наслаждалась.
Когда в шкатулке не находилось подходящего украшения, она надевала на шею живого удава-боа (в отеле «Ритц» ей приходилось заказывать ежедневную доставку кроликов и кур, чтобы кормить змею).
На одном из приёмов в Риме она одолжила льва из зоопарка и привязала его к собственному трону. Художник Огастес Джон, написавший её портрет в 1919 году, сказал как-то Сесилу Битону с совершенно серьёзным лицом:
«Казати нужно пристрелить, набить чучелом и выставить в стеклянной витрине, она бы там так хорошо смотрелась».
Не скрою от читателя, что во всём этом блеске веселого на самом деле немного., потому что к 1920-м годам расходы маркизы перестали укладываться в рамки даже самого крупного наследства. Дворцы в Венеции и Риме, да ещё резиденция под Парижем (которую она переименовала во «Дворец Мечты» и устроила в отдельном павильоне галерею из ста тридцати собственных портретов), бесконечные балы и зверинец, шампанское рекой, да к этому ещё платья от Фортуни и Пуаре, каждое из которых стоило как годовое жалование чиновника.
В 1924 году на балу графа де Бомона в Париже маркиза появилась в платье, расшитом электрическими лампочками, к которому был подключён генератор. Платье оказалось настолько громоздким, что она застряла в дверном проёме; проводка замкнула, Казати дёрнуло током, и она рухнула навзничь (по выражению одного из очевидцев, «как подбитый цеппелин»). Добавлю от себя, что после этого она встала, отряхнулась и продолжила вечер как ни в чём не бывало!
Но жизнь не прощает тех, кто считает чужие деньги бесконечными. К 1930 году личный долг маркизы Казати составил двадцать пять миллионов долларов. Дворцы и картины, мебель работы Бугатти и платья от Скиапарелли отправились с молотка.
На аукцион, по свидетельствам современников, пришла Коко Шанель и со спокойным лицом купила бронзовых оленей, которые когда-то украшали прихожую маркизы.
Последнюю телеграмму Луиза отправила Д'Аннунцио с просьбой выслать десять тысяч лир. Поэт, который когда-то называл её «разрушительницей посредственности», не ответил.
Дочь Кристина к тому времени вышла за английского аристократа, и разорённая маркиза перебралась в Лондон, где единственной альтернативой было бы голодное существование в Париже.
В однокомнатной квартирке неподалёку от Хэрродс она проводила спиритические сеансы с последними оставшимися друзьями, насылала проклятия на бывших кредиторов и рылась в мусорных баках у мюзик-холла «Челси Палас» в поисках обрывков меха и перьев, из которых мастерила себе наряды.
Тушь для глаз она заменила гуталином для ботинок (по словам куратора мемориальной выставки Нильса Харнинга, «она совместила две потребности, накрасить веки и почистить обувь»). Кто-то из знакомых описал её лондонские наряды как «оперение потрёпанного ворона».
Первого июня 1957 года, в возрасте семидесяти шести лет, Луизы Казати не стало. Друг и постоянный участник её сеансов Сидни Фармер, узнав о случившемся, пробрался в квартиру, забрал чучело любимого пекинеса и пару накладных ресниц, чтобы положить их в гроб. Проводы организовал универмаг Хэрродс.
На маркизе было чёрное платье, леопардовое манто, видавшее лучшие дни, и свежая пара накладных ресниц. Чучело пекинеса легло ей в ноги. День выдался холодным, провожающих было мало; среди них, говорят, стоял Эмилио, её бывший гондольер из Венеции.
На кладбище Бромптон, над скромной каменной урной, выбили цитату из шекспировского «Антония и Клеопатры».
«Её не старят годы и не может обычай истребить её бесконечное разнообразие».
Имя написали с ошибкой - «Louisa» вместо «Luisa», будто провожали совсем другого человека.