В одном деревенском доме жили две родственные души — семидесятитрёхлетний дед Тимофей и его внук Петька, которому только-только исполнилось тринадцать. Дед был сухой, нервный и слегка глуховат, а Петька — длинный, не по годам самостоятельный, стыдливый и упрямый. Но это не мешало им быть настоящими друзьями .
Объединяла их одна страсть — кино. Половину дедовой пенсии они спускали на билеты в местный клуб, усаживаясь на дешёвый первый ряд, откуда деду было лучше слышно, а Петьке — привычнее .
В кино дед преображался. Он не просто смотрел, он жил на экране. Когда кого-то убивали, старик вытирал слёзы. Когда actors целовались, он одобрительно крякал. А во время драк, которые он в молодости любил и умел вести по-настоящему, дед вцеплялся в стул, готовый ринуться в схватку. Но если драка была фальшивой, он морщился: «Понарошку лупятся. Нос, он же слабый: дай потихоньку, и то кровь пойдет» .
Главным камнем преткновения были фильмы про деревню. Тут дед становился беспощадным критиком. Вернувшись из клуба, они с Петькой могли спорить до хрипоты. Деда возмущали разудалые гармонисты, лезущие в окна к девкам.
— Да его бы на смех подняли! — горячился дед. — Когда любят, стыдятся, а этот трезвонит на всю деревню!
— Так сейчас люди другие! — пытался вразумить его Петька.
— Люди... — ворчал дед. — Мы вон, помню...
Но однажды их привычный мир дал трещину.
Вечер, перевернувший всё
Как-то раз они посмотрели комедию, которая оказалась до того несмешной, что оба вернулись домой злыми и раздосадованными. Дома было полно народу: к ним из самой Москвы приехала тётка, сестра Петькиной матери, с мужем. Гости и хозяева сидели перед телевизором, который дед с Петькой не жаловали, считая это занятие бессмысленным подглядыванием в чужую жизнь .
Петька ушёл учить уроки, а дед остался в горнице. По телевизору как раз показывали какой-то фильм про колхоз. Дед посмотрел минут пять и вынес вердикт:
— Хреновина. Так не бывает .
Все обернулись. Городской гость, вежливый и с лёгкой улыбкой, переспросил:
— А что именно не бывает?
— Да вот это всё, — дед ткнул пальцем в экран, где actor играл плотника. — Он же топор в руках держать не умеет! Какой же это плотник? Я всю жизнь плотничал, полдеревни срубил, я сразу вижу — фальшивка! .
Гость улыбнулся ещё шире, а тётка снисходительно заметила, что для искусства важна идея, а не детали. Деда это взбесило. Его, мастера, пытались учить люди, которые, возможно, и топора в руках не держали! Он чувствовал себя униженным. Отец Петьки, которому было неловко перед городской роднёй, грубовато оборвал старика и отправил его... помогать Петьке делать уроки .
Дед ушёл, чувствуя себя «как оплёванный». Ему показалось, что его выставили дураком и даже не захотели посадить за один стол с этими умниками .
Бунт
Петька, увидев расстроенного деда, посоветовал не обращать внимания. Но дед уже «заводился». Обида кипела в нём ключом. Он ушёл в магазин и вернулся через час сильно выпивши .
Петька кинулся к нему:
— Деда, ложись спать! Ну их...
Но старика было не унять. Бормоча про «городских финтифлюшек», которые не горбатились, а жируют, он рвался в горницу доказывать свою правду . В одной руке он держал сапог, снятый с ноги, и никакие уговоры внука не могли его остановить.
В горнице всё ещё шёл фильм. Дед ворвался, размахнулся и со всей силы запустил сапогом в голубой экран. Раздался звон, экран рассыпался вдребезги .
Тётка завизжала. Петькин отец, матерясь, скрутил деда, связал ему руки полотенцем и уложил на пол. А тётка тем временем сбегала за участковым .
Протокол
Пришёл милиционер Ермолай Кибяков. Он важно уселся за стол и, макая ручку в чернильницу, начал составлять протокол. Язык его был удивительной смесью казёнщины и деревенского просторечия:
«Гражданин Новоскольцев Тимофей Макарыч... заявился домой в состоянии крепкого алкоголя... Все попросили Тимофея оправиться. Но он продолжал возбуждённое состояние... Тогда Тимофей снял с ноги правый сапог (размер 43-45, яловый) и произвёл удар по телевизору. Само собой, вышиб всё на свете, то есть там, где бывает видно...» .
Петька смотрел на всё это с ужасом. Он не до конца понимал, что происходит. Но когда милиционер, закончив писать, повёл деда к двери, мальчика словно прорвало.
— Куда вы его?! Деда, куда они тебя?! — закричал он, бросаясь к старику .
Мать и тётка пытались его успокоить, объяснить, что деда ведут не в тюрьму, а всего лишь в вытрезвитель, проспаться. Но Петька их уже не слышал.
Он оттолкнул тётку, ту самую, что вызвала милиционера, залез на печку и, уткнувшись лицом в подушку, долго и горько плакал . В его душе рушилось что-то важное. Взрослые, такие умные и правильные, не поняли самого главного: они не просто наказали пьяного старика. Они предали его правду, его чувства, его самого. И маленькое сердце тринадцатилетнего «критика» оказалось мудрее всех их вместе взятых.
