Закон преступив, здесь закон соблюдают,
Здесь также смеются и также рыдают.
(Мария Остапенко)
В карантинной камере в корпусе строгого режима Фарид пробыл недолго, но хочется коснуться одного момента, который показал еще одну грань человеческой слабости. Ему никогда не приходилось сталкиваться с наркоманами. Сам он к наркотикам так же относился крайне отрицательно. В его кругу употребляющих эту гадость людей не было. Воспитанный в Советское время, когда о них большинство жителей не знало, он предпочитал больше крепкое виноградное вино из белых сортов винограда, ну или водку, и здесь в карантинке он убедился в правоте своих убеждений. В камере вместе с ним находился парень тридцати-тридцати пяти лет с Борисково, который был уже наркоманом со стажем. Вот здесь-то Фарид воочию увидел, что такое эта наркотическая ломка. Парня выворачивало наизнанку, у него болели все суставы, он готов был скрутиться в немецкий крест, лицо искажала гримаса острой боли, от которой он не мог никак избавиться. Зрелище это было не из приятных, но самое главное при всем желании не было никакой возможности облегчить его страдания.
Через несколько дней Фарида перевели в камеру, где он пробыл до суда более шести месяцев. Камера была небольшой, с одной стороны находились три спаренные шконки, с противоположной стороны было их только две, окно было зарешечено решеткой, а со стороны улицы еще закрыто чешуей, это типа современных жалюзи, сваренных из металлических полос шириной десять сантиметров, открытых к небу. Между решеткой и окном лежали продукты, полученные от родственников в передачах. Над металлической дверью горела круглосуточно дежурная лампа, над самым потолком проходила в металлическом коробе двадцать на двадцать сантиметров вентиляция, внутри которой порой с громким топотом, из-за хорошей акустики, пробегали крысы. Так же играло радио, которое каждое утро в шесть часов начинало свое вещание с гимна Советского Союза.
За десять лет, произошли и существенные изменения. В камере была электрическая плитка, на которой разогревали пищу и заваривали чифирь, была открывалка и перочинный ножик. Раз в неделю на сутки заходил общаковский телевизор, который работал сутки без выключения, затем его передавали в соседние камеры. Был еще небольшой транзисторный приемник, по которому слушали модное в то время радио «Пассаж». Но самое главное, это то, что каждый день кроме пайки из половины буханки серого хлеба, давали дополнительно каждому подследственному еще половину буханки пшеничного хлеба. Кто-то говорил, что это исходит от Шашурина, другие утверждали, что это благотворительная акция от находившейся рядом церкви.
В камерах не приветствовались вольные и зоновские разногласия, отсутствовала так же зоновская иерархия, все были равными, конечно кроме так называемых обиженных, которых содержали в отдельных камерах. Кстати, была у ментов на вооружении еще одна подлость. Подследственных, которых не могли сломать, сажали в этот петушатник и выйти из этой камеры нормальным пацаном, мог только в одном случае, если освободишь эту камеру от постояльцев. Надо отдать должное обиженным, они были такими же заключенными, поэтому на эти ментовские штучки не велись и сами ломились из камеры. В противном же случае количество кур прибавлялось. Но не будем об этом.
За порядком в камере, в которой находился Фарид, смотрели Сашка и Сварной, они были урки со стажем, отсидевшие не один срок на пятерке в Свияжске, отношение ко всем было равным. Продукты из передач шли в общаг, и делились поровну между всеми за ужином, а сигареты с личными вещами оставались у получателя передачи. Каждый день выводили на тридцать минут на прогулку в тюремный дворик, который состоял из нескольких боксов, покрытых сеткой рабица, между боксами наверху были настилы, по которым ходил дубак, следивший за порядком. Раз в неделю был банный день. В свободное время заключенные читали книги из местной библиотеки, играли в домино в покер. Играли и в карты. Но об этом я расскажу в следующих своих главах.
