Свадьбу Елизаветы Абрамовны Гершкович сыграли в ленинградской Синагоге в 1950-е годы по настоянию ее мамы Марьясы Менделевны, женщины очень религиозной. Раввин тогда вручил молодоженам ктубу, написанную на простом клетчатом тетрадном листке… Об этом мы ранее писали в статье «Клетчатая ктуба». Мы попросили Елизавету Абрамовну рассказать о своем блокадном детстве.
– Когда началась блокада, моих старших братьев эвакуировали, а меня мама не отпустила. Мне было 5 лет. Мама водила меня за руку, не отпускала от себя ни на шаг. Она на работу – я с ней, она в бомбоубежище – я с ней, она гасит бомбы на крыше – и я с ней.
Но наступило такое время, когда мама вставать с постели уже не могла. Все, что было в доме, мы съели, все, что горело, – сожгли. За хлебом я начала ходить сама. Очередь нужно было занять в 5 утра, а открывали булочную в 9. Мои руки были обморожены до кости.
Один раз я выхожу из булочной, в одной руке карточки, в другой – хлеб. И вдруг какой-то мужчина налетает на меня, как ястреб! Выхватывает карточки, выхватывает хлеб. Мама увидела меня и спрашивает: «Доченька, а где?..» Это был только первый день декады. Больше ничего не будет десять дней.
Жизнь была кончена. Мы улеглись в постель. В то время по квартирам ходили дружинницы – выносить трупы. Зашли и к нам. Мама рассказала им, что случилось. Они ничего не сказали – ушли. Были они такие же изможденные, как и мы. Через несколько часов они вернулись и принесли нам карточки! Люди умерли – карточки остались. А ведь они могли их себе взять!
Эти девушки нас спасли.
И еще было. Как-то я хожу по двору – собираю щепочки, тряпочки, чтобы нашу несчастную буржуйку растопить. Подходит ко мне женщина: «Девочка, что ты ищешь? Идем, я дам тебе дровишек!». И ведет она меня к себе в соседний флигель – а там натоплено, тепло и пахнет куриным бульоном!
Как вдохнула я этот запах – чувствую, что теряю сознание!
«Хочешь кушать?» – спрашивает. А я и ответить не могу. Посадила она меня за стол, наливает бульон, а я без сознания почти.
«А я думала, ты голодна», – удивленно сказала женщина. Она не понимала, что со мной творится! «Ну идем, дам дровишки». Взяла я три полешка. «И еще приходи, дам тебе одежку!».
Оказалось, что ее дочери-двойняшки заболели скарлатиной, и их увезли в больницу. Одежду их она должна была сдать на санобработку, а отдала мне. Варежки, пальтишко… с ног до головы одела, руки мои обмороженные обмотала шарфиком, и хлеба дала мне с собой.
У нее муж был ювелир, занимался антиквариатом и все это поставлял в Большой Дом. И блокаду они знали только по бомбежкам. В доме у них все было. Об этом мы узнали уже после войны.
Помню, врач, увидев мои руки, сказала: «Надо ампутировать!». Мама, женщина очень верующая, ей ответила: «Нет. Суждено ей поправиться – поправится. А жизнь без рук – не жизнь».
Ближе к весне руки мои зажили. Это была самая страшная зима.
А как мы голодали после войны! Маму забрали в больницу. Помню, как-то пришла соседка, принесла квашеную капусту, а сверху – плесень. Мы эту плесень даже не мыли – так ели. Один раз, когда я навещала маму в больнице, она дала мне стопочку сливочного масла. И на трамвайном кольце я упала и разбила эту стопочку. Принесла домой, ела – и хрустело на зубах…
Мама все болела. И меня забрали в детдом. Это был образцово-показательный детдом для детей сотрудников судостроительных верфей. Я вспоминаю эти годы с любовью. Нас прекрасно кормили, одевали, на выходные меня отпускали домой. Среди наших попечителей был кинотеатр «Москва». Мы смотрели все новые фильмы, все спектакли. В 11 лет я могла вам напеть любую оперную арию! Я была лучшая ученица, отличница, – единственная еврейка в детдоме. Воспитатели нас очень любили. Одна из них, Елена Дмитриевна, закончила институт благородных девиц. И вот это было настоящее счастливое детство.