Самолёт из Афин приземлился в Ларнаке ранним утром. Тихо, без аплодисментов, без той нервной суеты, которая обычно сопровождает посадку. Люди в салоне вели себя спокойно, как пассажиры автобуса, который просто доехал до конечной. Я вышел одним из последних. В аэропорту пахло кофе, солнцезащитным кремом и дорогими духами. Кипр встречал мягким светом и ленивой мартовской теплотой.
У выхода из зоны прилёта стояла странная компания. Несколько операторов с камерами, парень с микрофоном, женщина в очках, которая делала вид, что просто проверяет телефон. Но по её напряжённой позе было видно — она не просто ждёт рейс. Она ждёт событие.
Я подошёл ближе и спросил у парня с камерой:
— Простите, тут что, министр прилетает?
Он посмотрел на меня удивлённо.
— Министр? Нет. Лучше.
— Лучше министра?
— Намного.
Он кивнул в сторону стеклянных дверей.
— Пугачёва мужа встречает.
Я сначала подумал, что он шутит. Но потом заметил её.
Она стояла чуть в стороне от остальных. Не в центре толпы, но и не совсем отдельно. Словно человек, который всю жизнь был центром внимания и теперь решил отойти на шаг назад, но привычка публики всё равно держит вокруг него невидимый круг.
Это была Алла Пугачёва.
Я видел её однажды в девяностых, на концерте в Москве. Тогда зал гремел так, будто на сцене выступал не человек, а электрическая станция. Женщины плакали, мужчины улыбались, а она стояла под прожекторами и пела с таким выражением лица, будто спорила со всей страной одновременно.
Теперь передо мной стояла пожилая женщина в светлом пальто и тёмных очках. Она опиралась на тонкую трость с серебристой ручкой. Стояла спокойно, почти неподвижно. И всё равно в ней ощущалось что-то такое, из-за чего люди вокруг невольно поглядывали в её сторону.
Женщина рядом с ней тихо сказала:
— Алла Борисовна, можно фото?
Пугачёва повернулась медленно, без раздражения, но и без энтузиазма.
— Фотографируйте уже, — сказала она. — Всё равно ведь будете.
Камера щёлкнула. Потом ещё одна.
Она слегка улыбнулась. Не широко, не артистично. Просто из вежливости.
— Спасибо, — сказала женщина.
— Не за что, — ответила Пугачёва и поправила шарф.
Кто-то из толпы шёпотом заметил:
— Смотрите, у неё трость.
— Ну и что? — ответил другой голос. — Ей семьдесят шесть лет.
— Просто я никогда её такой не видел.
Пугачёва, похоже, услышала разговор. Она подняла трость и слегка покрутила её в руке.
— Нормальная трость, — сказала она. — Даже красивая. Я же не могу ходить с некрасивой палкой.
Несколько человек рассмеялись.
В это время табло показало, что рейс из Барселоны уже разгружен. Пассажиры начали выходить через стеклянные двери.
Все оживились.
— Сейчас будет, — сказал оператор.
— Уже идёт, — прошептал парень с телефоном.
Я посмотрел в сторону коридора. Среди людей с чемоданами появился высокий мужчина в тёмной куртке. В руках у него был букет жёлтых тюльпанов.
Это был Максим Галкин.
Он шёл быстро, но лицо у него было усталое. Вид человека, который провёл последние недели в гостиницах, самолётах и гримёрках. Он вышел через стеклянные двери и на секунду остановился.
Потом увидел её.
На лице у него появилось выражение, которое трудно описать. Там было и облегчение, и усталость, и какая-то тихая осторожность.
Он подошёл ближе.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
Он протянул букет.
— Это тебе.
Она посмотрела на цветы.
— Я вижу.
— Весна всё-таки.
— Весну я уже разрешила, — сказала она. — Первого марта.
— Я видел это видео.
— Ну вот. Значит не зря старалась.
Он улыбнулся, но улыбка вышла немного кривой.
Журналисты мгновенно оживились.
— Максим, как прошёл тур?
— Максим, правда, что вы забыли русский язык?
— Максим, как вас принимали в Испании?
Он вздохнул.
— Русский язык я не забывал, — сказал он спокойно.
— Но на концерте в Марбелье…
— Иногда люди забывают, что такое шутка.
Пугачёва наблюдала за этим с лёгкой усмешкой.
— Макс, — сказала она, — ты с чемоданом?
— С чемоданом.
— Тогда пошли домой.
Он поднял брови.
— Домой… Это куда?
Она посмотрела на него внимательно.
— Ты что, уже запутался?
— Немного, — признался он. — С этими переездами.
Действительно, за последние годы их жизнь напоминала карту авиаперелётов. Сначала они уехали из России, потом жили в Израиле. Когда на Ближнем Востоке начались обстрелы, семья перебралась на Кипр, в дом возле Лимасола.
Но даже здесь разговоры о том, где теперь настоящий дом, не прекращались.
— Ты похудела, — сказал Галкин тихо.
— Старею, — ответила она.
— Ты всегда говорила наоборот.
— Я вообще много говорила в жизни.
Он посмотрел на трость.
— Нога?
— Нога.
— Сильно болит?
— Сильно, если ходить по аэропортам и слушать вопросы журналистов.
Она повернулась к фотографам.
— Поэтому давайте быстрее. У меня график.
— Какой график? — удивился кто-то.
— Старости, — сказала она.
Кто-то снова рассмеялся.
Они медленно пошли к выходу из аэропорта.
Пугачёва шла осторожно, опираясь на трость. Галкин нёс чемодан и букет. В какой-то момент он сказал:
— Слушай, я всё хотел спросить.
— Спрашивай.
— Ты почему перестала фотографироваться?
Она пожала плечами.
— Потому что люди любят обсуждать лица.
— А раньше?
— Раньше я была моложе.
— И что?
— А теперь я мудрее.
Он засмеялся.
— Ты всегда умела объяснять вещи очень коротко.
— Это называется опыт.
Кто-то из толпы крикнул:
— Алла Борисовна, а правда, что вы почти не выходите из дома?
Она остановилась и повернулась.
— А зачем мне выходить?
— Люди хотят вас видеть.
— Люди меня уже видели. Полвека подряд.
— Но всё равно скучают.
Она задумалась.
— Пусть лучше скучают, чем привыкают.
Они подошли к парковке.
Галкин открыл багажник машины и положил чемодан.
Пугачёва аккуратно села на заднее сиденье, поставив трость рядом.
— Макс, — сказала она.
— Что?
— Почему ты такой хмурый?
— Я не хмурый.
— Хмурый.
— Просто устал.
— От чего?
— От мира.
Она посмотрела на него и тихо усмехнулась.
— Мир, Макс, от тебя тоже устал.
Он рассмеялся.
— Знаешь, что пишут в интернете? — сказал он.
— Конечно знаю.
— Что ты уже не можешь ходить без палки.
Она подняла трость.
— Могу. Но с палкой удобнее.
— А ещё пишут, что мы думаем, куда уехать дальше.
Она посмотрела в окно. Там уже начиналось кипрское солнце и блестело море.
— Это правда, — сказала она.
— Правда?
— Конечно.
— И куда?
Она подумала и ответила:
— Туда, где нас оставят в покое.
Он покачал головой.
— Такого места нет.
— Значит будем искать.
Журналист подбежал к машине в последний момент.
— Алла Борисовна! Скажите что-нибудь читателям!
Она обернулась.
Подумала несколько секунд.
Потом улыбнулась.
— Передайте им одну вещь.
— Какую?
— Пусть сначала доживут до моих лет.
Она постучала тростью по асфальту.
— А потом обсуждают мою палку.
Машина медленно выехала со стоянки и растворилась в кипрском утре.
Жёлтые тюльпаны лежали на заднем сиденье.
И я вдруг подумал о странной вещи. Иногда эпохи заканчиваются тихо. Не громкими концертами, не скандалами, не аплодисментами. Иногда они заканчиваются обычным утром в аэропорту, где старая певица встречает мужа после гастролей и медленно идёт к машине, опираясь на красивую трость.
Но при этом всё равно остаётся ощущение, что история ещё не совсем закончилась. Потому что некоторые люди умеют жить так, будто финал можно немного отложить.
Я смотрел вслед машине и вдруг поймал себя на странной мысли. В нашей стране всегда любили хоронить людей заранее. Особенно тех, кто слишком долго не сходил со сцены. Стоит человеку постареть, взять трость, похудеть или просто устать — и тут же появляется хор наблюдателей. Они внимательно считают морщины, обсуждают походку, сравнивают фотографии двадцатилетней давности и делают важный вывод: всё, эпоха закончилась. И при этом забывают одну простую вещь. Эпоха — это не лицо и не ноги. Эпоха — это память миллионов людей, которые когда-то слушали песни на кухнях, в поездах, на танцах, под гул магнитофона.
Смешно наблюдать, как люди в интернете обсуждают чужую старость с видом врачей на консилиуме. Один пишет, что она слишком худая. Второй вспоминает пластические операции. Третий философски замечает, что годы берут своё. И все говорят это с таким спокойствием, будто сами подписали контракт на вечную молодость. Будто им уже выдали бессмертие и теперь они просто наблюдают за остальными смертными через экран телефона.
А правда в том, что жизнь устроена гораздо грубее и одновременно честнее. Вчера ты поёшь на стадионах, сегодня встречаешь мужа в аэропорту с тростью в руке. Вчера тебе аплодирует страна, сегодня обсуждают твою походку. Но если человек при этом всё ещё может улыбнуться, пошутить и уехать домой с букетом жёлтых тюльпанов — значит скандал вовсе не в старости. Скандал в том, что эпоха никак не хочет уходить тихо. Она всё ещё живёт. И продолжает раздражать тех, кто уже давно решил её похоронить.
Максим Галкин признан Минюстом РФ иноагентом