Герои «Далёкого города» Наре и Шахин похожи на части одного пазла. И дело не только в том, как идеально они подходят друг другу.
Вспомните это чувство, когда две детали никак не соединяются, сколько ни пробуй. Вы ищете другие, но они не подходят. Кажется, что потеряны нужные фрагменты, опускаются руки. Но однажды эти двое всё же находят друг друга — и картина готова. А потом, в одно мгновение, она может рассыпаться. Но стоит начать всё сначала, и те же самые детали снова встают на свои места. Потому что некоторые кусочки, сколько их ни разбрасывай, больше никуда не подходят.
«Возможно, мы не всегда разделяем одни мысли и чувства. Но если мы поссоримся из-за этого на много часов и один из нас, устав, заснёт — второй обязательно укроет его пледом. Разве этого мало?»
Вот что до сих пор удерживает их историю. Они не всегда смотрели в одну сторону, не всегда соглашались, порой ранили друг друга до изнеможения. Но когда кто-то из них падал без сил, другой никогда не забывал укрыть его. И я верю, что так будет всегда. Чтобы их общая картина обрела завершённость, они должны быть рядом. Любовь — это ещё и умение оставаться в одном доме, когда в нём становится холодно: не хлопнуть дверью, а попытаться его согреть.
В первом сезоне мы были свидетелями истории двух людей, которые души друг в друге не чаяли. Наверное, когда любовь обретает плоть и кровь, когда любимый человек становится твоим, мы начинаем ценить её чуть меньше. Горько, но чем сильнее чувство обладания, тем меньше остаётся хрупкой нежности. Возможно, поэтому напряжение последних серий кажется мне таким чужеродным. Двое, заплативших такую цену, потерявших столько и ждавших годами, не должны позволить тревоге так легко просочиться между ними. Это несоизмеримо с тяжестью их чувств.
Беспокойство Шахина — это не пустая ревность. Мне видится в этом давнее, тянущееся из прошлого ощущение «недостаточности». А попытки Наре найти своё пространство — это не каприз, а потребность быть собой. Она, как и Шахин, безумно хочет ребёнка. Но, возможно, впервые в жизни она хочет сделать что-то только для себя — работать, иметь свой угол, своё дело. Слишком ли много хочет женщина, чья жизнь до недавнего времени была лишь дорогой к Шахину? Теперь, когда счастье состоялось, она мечтает о жизни, где они будут счастливы и вместе, и по отдельности. Они живут не в те времена, когда право на личное пространство есть только у мужчин. Да, это Мардин. Но она — Наре.
Появление Ялчина делает эту и без того тонкую материю ещё уязвимее. Ревность Шахина, мне кажется, рождена не столько страхом потерять Наре, сколько необходимостью снова взглянуть на себя со стороны. Тот факт, что кто-то другой может дать Наре то пространство, которое он когда-то не смог ей обеспечить, заставляет его заново переживать все те моменты, где его, как ему казалось, было недостаточно. Где он не смог её уберечь, не смог быть рядом, не смог заставить улыбнуться. Поэтому взгляды Ялчина, обращённые к Наре, больно задевают и Шахина. Это не оправдывает его жёсткость, но, думаю, именно в этом её причина. Вся накопленная годами злость на самого себя обрушивается на Наре, раня её. Хотя в её сердце место Шахина никогда не было отмечено знаком нехватки.
Шахин просто не мог быть недостаточным для Наре. Он был ей нужен даже тогда, когда его не было рядом. В дни, когда он не мог её видеть; в дни, когда он приезжал к особняку только для того, чтобы издалека посмотреть, как она идёт на работу… Сейчас, став её мужем, он продолжает следить за ней взглядом, желая, чтобы его глаза всегда были с ней. Даже находясь на сцене, он ищет её глазами. В прошлом многие пытались вычеркнуть Шахина из её сердца, и он сам пытался. Тщетно. Сердце Наре не забыло ни его голоса, ни запаха, ни прикосновений. Он всегда был для неё всем. Даже когда его не было.
Когда история упускает эту тонкую материю, любовь неизбежно обесценивается. Шахин никогда не был мужчиной, стремящимся ограничить жену, неспособным радоваться тому, какая она есть, или гордиться ею. Напротив, он всегда хотел не уменьшать, а приумножать её присутствие в этом мире. Даже желание иметь общего ребёнка было для него, в первую очередь, способом эту Наре приумножить. Поэтому мне хочется видеть историю не о том, как Шахин проигрывает своим страхам, а о том, как он, улыбаясь, издалека наблюдает за тем, как растёт та маленькая девочка, что живёт внутри Наре, как он рукоплещет её успехам.
Как бы ни пытался сюжет развести Наре и Шахина, эмоционально у него никогда не получается сделать это по-настоящему. Их сердца просто не принимают никакой другой возможности, поэтому все навязанные им альтернативы выглядят фальшиво.
Шахин, когда-то способный послать Наре лишь корзину апельсинов, входит к ней теперь с плюшевым мишкой в руках. Словно сквозь годы, полные разлук, недосказанности и потерь, он хочет оставить на пороге её страха крошечную надежду. Такую, к которой можно прижаться, и одновременно достаточно сильную, чтобы в неё можно было верить. Как новое начало, которое принесёт с собой их ещё не рождённый ребёнок.
В детстве, когда ночь приносила с собой страхи, у каждого из нас был маленький плюшевый страж. Тот, к кому можно было прижаться, кого ставили у изголовья, чьё молчаливое присутствие разгоняло одиночество. Ребёнок искренне верит, что мишка защищает. Повзрослев, мы понимаем: он не защищает, он просто принимает нашу потребность укрыться. Но даже во взрослом мире, в самой сердцевине ужаса, человек продолжает искать то, к чему можно прижаться. Кого-то. Какое-то чувство. Может быть, саму любовь.
В начале своего пути Наре и Шахин тоже были просто друзьями. И сейчас, пройдя через все круги ада и годы разлуки, они готовятся подарить миру частицу себя. Их детство ушло безвозвратно, но их чувство осталось с ними навсегда.
— Если бы с тобой или с малышом что-то случилось, я бы не выжил.
— Выжил. Ты уже терял меня однажды и выжил.
— Если то, что было со мной, можно назвать жизнью.
Авария, в которую попадает Наре, и последующие сцены в больнице — это не просто очередной виток сюжетного напряжения. Это эхо, которое отзывается во всём их прошлом. И в тот миг, когда Шахин узнаёт, что Наре ждёт от него ребёнка — то, о чём он всегда тайно мечтал, — знакомая мелодия на заднем плане вдруг врывается в настоящее, принося с собой призраков прошлого.
Мне кажется, если бы Шахин действительно мог слышать эту музыку в тот момент, вся его ярость к виновникам аварии угасла бы на мгновение. Он просто сполз бы по стене, обессиленный осознанием того, какой путь они прошли, чтобы оказаться здесь.
Эта песня уже звучала в его жизни. Однажды, в безнадёжной попытке забыться, в прокуренном ресторане, когда он пытался заглушить боль от того, что Наре замужем за другим и ждёт ребёнка не от него, та же мелодия лилась из колонок. Тогда она была гимном безысходности мужчины, потерявшего любимую.
Но теперь — в момент, когда он, едва вернув её, снова стоит на краю пропасти, боясь потерять. Для Шахина его Наре и их будущий ребёнок — это самое настоящее лето, о котором поётся в той песне. Но с аварией на его солнечный небосвод снова обрушивается снег. Потому что без Наре даже лето теряет всякий смысл.
— Я так хотела, чтобы он был от Шахина.
— Шахин станет отцом.
Если бы им суждено было прожить сто лет, каждый из них пожелал бы прожить на один день меньше. Чтобы ни одного дня не пришлось существовать в мире, где нет другого. Для Наре жизнь без Шахина пуста. После первой беременности, полной страхов, разочарований и боли, она хотела этого ребёнка только ради одного — чтобы Шахин стал его отцом. Она готова была стать матерью лишь для того, чтобы быть матерью его ребёнка. Это обожание читается в её глазах.
И Шахин отвечает ей тем же. Он боготворит Наре и хочет, чтобы её черты продолжились в их общем ребёнке. Когда-то, когда будущий малыш не был его, он уже делал всё, чтобы защитить частичку самой Наре от любой угрозы.
Шахин и Наре — люди, пережившие множество травм, не сумевшие допеть колыбельные собственному «внутреннему ребёнку». И, возможно, самый бесценный дар, который они могут преподнести своему малышу — это та всепоглощающая любовь, которую они испытывают друг к другу. Любовь, которая зажгла в них желание сотворить новую жизнь. Пожалуй, для любого ребёнка нет подарка ценнее, чем видеть, как родители любят друг друга.
Я не очень верю в то, что дети сами по себе приносят в мир надежду. Но когда двое по-настоящему любят друг друга, ребёнок, рождённый в этой любви, становится, наверное, самым прекрасным из всех возможных начал. Простым и тёплым, как объятие. Маленьким и сильным, как надежда.