Бархат против пляжных шлепанцев
В театральном мире назревает нешуточная дискуссия, которая вполне могла бы стать сюжетом для отдельной постановки. С одной стороны ринга — Николай Цискаридзе, который, видимо, мечтает вернуть времена, когда в ложи пускали исключительно в смокингах и бриллиантах. Маэстро предложил Министерству культуры официально утвердить дресс-код, сравнив поход в театр с визитом в храм, где пафосный, но неуместный наряд может оскорбить чувства окружающих. С другой стороны выступила актриса Аглая Шиловская, которая сейчас блистает в роли Елизаветы Таракановой в постановке «Граф Орлов». По её мнению, зацикливаться на одежде — это вчерашний день, ведь в современном мире гораздо важнее то, что у человека внутри, а не то, во что он завернут.
Шиловская уверена, что столичная публика в массе своей — люди культурные и воспитанные, которые прекрасно осознают специфику момента. Актриса полагает, что вряд ли кто-то в здравом уме решит штурмовать фойе в ластах или пляжных трусах, но если вдруг у человека просто нет средств на отдельный театральный гардероб, то это не повод закрывать перед ним двери. «И я уверена, что люди не придут в театр в шлепках или шортах, у нас воспитанная публика. А если у человека нет возможности приобрести одежду для выхода в театр, мне кажется, не страшно, если он придет на спектакль летом в шлепках и шортах», — заявляет Аглая. Согласитесь, подход максимально демократичный: если ты пришел приобщиться к вечному, то какая разница, выглядывают ли из-под твоих брюк носки с сандалиями.
Звонки и градусы: настоящие враги Мельпомены
Пока высокие чины обсуждают длину юбок и наличие галстуков, Аглая Шиловская указывает на куда более приземленные, но крайне раздражающие проблемы. Оказывается, артистов на сцене пугают вовсе не шорты в пятом ряду, а нечто гораздо более звучное и пахучее. Актриса призналась в беседе с журналистами, что её по-настоящему беспокоит привычка некоторых граждан приходить на спектакли «навеселе». Видимо, кто-то путает буфет с основным залом и решает подготовиться к восприятию классики при помощи горячительных напитков еще до третьего звонка.
Но если с нетрезвыми зрителями еще можно как-то смириться (они хотя бы ведут себя тихо, если быстро засыпают), то мобильные телефоны — это настоящий бич современного театра. Шиловская подчеркивает, что внезапные трели рингтонов в самый драматичный момент постановки сбивают актеров и портят атмосферу гораздо сильнее, чем чьи-то голые лодыжки в зале. Сложно играть Елизавету Тараканову, когда в тишине зала кто-то настойчиво пытается выяснить по телефону, не забыл ли он выключить утюг или купить хлеба по дороге домой.
Храм искусства или место для отдыха?
Сравнение театра с храмом, предложенное Цискаридзе, вызывает у Шиловской явный скепсис. Конечно, театральная этика важна, но превращать поход на мюзикл в обязательное дефиле — идея спорная. Аглая деликатно сглаживает углы, напоминая, что современный театр должен быть доступным. Если мы начнем вводить жесткие рамки на входе, то рискуем превратить искусство в закрытый клуб для избранных, где будут оценивать не глубину постановки, а стоимость запонок соседа по креслу.
Интересно наблюдать за этим столкновением мнений: балетная эстетика Николая требует строгости и дисциплины, а драматический драйв Аглаи стремится к свободе и искренности. Шиловская словно подкалывает приверженцев старой школы, намекая, что зритель в шортах, который внимательно слушает и не достает смартфон каждые пять минут, куда милее её сердцу, чем дама в соболях, чей телефон разрывается на весь зал. В конце концов, в театр ходят за эмоциями, а не для того, чтобы пройти проверку у модного патруля на входе.