В нашем поселке есть один адрес, который даже местные алкоголики обходят за три версты. Дом номер двенадцать по улице Зелёной. Когда-то это был крепкий пятистенок, поставленный ещё моим прадедом. Но уже несколько лет там никто не живет.
История этого дома всегда казалась мне какой-то... неправильной. Обычно, если за домом не следить, природа берет свое: краска облупливается, доски гниют, крыша проседает, а через пару десятков лет от избы остается только покосившийся остов. А этот стоял как заколдованный.
Краска на наличниках выцвела, но не облупилась. Стекла были разбиты, но рамы даже не думали гнить. Казалось, сам воздух вокруг дома застыл, законсервировал его во времени. Сорняки во дворе росли, конечно, буйные, но само строение стояло намертво, словно вросло в землю железобетонными корнями.
Бабка моя, Царствие ей Небесное, говаривала: «Худо то, Мила, когда пустой дом не стареет. Значит, есть кому за ним приглядывать. Да не из живых». Я тогда отмахивалась. Ну как это — не из живых? Пока сама с этим не столкнулась.
Последним хозяином тут был мужик по прозвищу Лёха-Немой. Он не то чтобы немой, просто молчун жуткий. Жил он бобылем, сторонился людей, работал сторожем на складах. А лет десять назад повесился у себя в сарае. Зачем — никто не знал. Соседи только плечами пожимали: «Тихий был, непьющий. Видать, тоска зеленая заела». После похорон дом опечатали, а наследников так и не нашлось. Дом перешел к поселку, да никому он нужен не был.
И вот как-то раз, возвращалась я из города с учёбы, с автобуса шла мимо. Смотрю — у дома номер двенадцать стоит участковый наш новый, Сергей. Молодой совсем, из города к нам недавно направили. Стоит, в окна заглядывает, в планшетке своей чиркает.
— Здрасьте, — говорю. — Что случилось?
— Да вот, — мнется, — заявление опять поступило от гражданки Сидоровой из четырнадцатого дома. Жалуется, что по ночам из этого дома детский плач доносится. Говорит, сил нет слушать, спать не может.
Я аж поперхнулась. Баба Зина Сидорова, конечно, известная сплетница, но врать без причины не станет. Да и слух у неё как у летучей мыши.
— А вы, — говорю, — сами-то слышали?
Участковый вздохнул:
— Дежурный наряд вызывали вчера. Осмотрели всё — никого. Бомжей нет, следов нет. Но вот какая штука... — он запнулся. — Ребята вчера на телефон дом щелкали, так на одном снимке, когда со вспышкой бахнули, в окне пристройки силуэт детский проявился. Четкий такой, будто пацаненок вплотную к стеклу стоял. А зашли внутрь — пусто. Но я вот что заметил: снаружи эта кирпичная пристройка на метр шире, чем кажется изнутри. Стена там какая-то слишком толстая. Глухая.
Меня холодком обдало. Вспомнились бабкины слова про тех, кто за домом приглядывает. Я осторожно спросила, что он теперь делать думает. Сергей посмотрел на пристройку, потом на меня — глаза у него были испуганные какие-то.
— Да вот, — говорит, — вызвал ребят из МЧС. Стену вскрывать будут. Не дает мне этот снимок покоя. Что-то там замуровано, нутром чую.
Вызвали они наряд, приехали мужики с инструментом. Пока суть да дело, солнце к вечеру начало клониться. И вот, когда они начали кувалдами по этой кирпичной стене бить, все, кто во дворе стоял, услышали. Тоненький, высокий звук. То ли ветер в щелях завыл, то ли... То ли действительно ребенок заплакал, да быстро захлебнулся. У меня мурашки по коже побежали.
Кирпичи полетели внутрь, и в образовавшейся пустоте показалось что-то темное. Спасатели замерли, потом один вышел наружу бледный как мел, и его вывернуло прямо у крыльца. Там, в этом замурованном застенке, нашли скелет. Маленький совсем. Рядом валялась истлевшая майка с машинкой и пара детских сандалий.
Участковый потом поднял архивы. Выяснилось, что Лёха-Немой когда-то был женат. Жена его ушла задолго до его смерти — еще лет за пять до того, как он в петлю залез. И ушла не одна, а с двухлетним сыном Пашкой. Официально — развелись, уехала к матери. Только вот матери этой никто никогда не видел.
А пацан, выходит, никуда не уезжал. Остался с папашей. И тот, видать, совсем рассудком тронулся от злости, когда жена его бросила. Решил, что раз она ушла, то и сын ей не достанется. Что он там с ним сотворил — бог весть, но замуровал в стене наглухо. Может, заживо, а может, и нет... Теперь-то уж не спросишь. Сам Лёха потом еще несколько лет жил в этом доме один, пока в итоге не удавился.
Несколько лет маленький Пашка просидел в этой кирпичной ловушке. Несколько лет его душа не могла уйти, потому что тело не было предано земле. И все эти годы дом стоял, не поддаваясь тлену, потому что его держала детская мёртвая хватка. Он не давал рухнуть стенам, надеясь, что когда-нибудь люди услышат его плач и освободят.
Пашку похоронили на местном погосте. Отпели как положено. А дом номер двенадцать за этот год состарился на все двадцать. Будто жизнь из него ушла вместе с неприкаянной душой. Крыша провалилась этой зимой, стены покосились. Этим летом его, говорят, снесут совсем. И правильно. Свою тайну он отпустил.