Когда театральный мир встряхивает очередная кадровая новость, обычно все обсуждают стратегии, бюджеты и художественные направления.
Но стоит в уравнении появиться фамилии «Безруков», как дискуссия моментально сдвигается из плоскости администрирования в зону, где сталкиваются искусство, мифы и личные счёты.
Недавний информационный гул вокруг возможного назначения Сергея Безрукова на пост художественного руководителя МХАТ им. Горького стал катализатором, вскрывшим гнойник, который давно зрел в актёрском сообществе.
Но главным спикером этого «вскрытия» стал не театральный критик, а Станислав Садальский - человек, чья репутация «неудобного правдоруба» стала его главным творческим активом.
«Театр как колода карт»
Станислав Юрьевич давно перестал быть просто актёром в привычном понимании. Сегодня он - живой архив театральных интриг, «летописец» закулисья, чей блог читают даже те, кто демонстративно морщится от его стиля.
Когда приходит новость о Безрукове, Садальский не анализирует - он детонирует.
Его реакция была мгновенной:
«Звучит комично. В очередной раз колоду перетасовали. Он же Высоцкий, он же Есенин, он же Пушкин! Браво, надеюсь, теперь не придется банки рекламировать».
В этом высказывании скрыта глубокая обида за профессию. Для Садальского актёрство - это служение, почти религиозный акт.
Для него Безруков в этой системе координат - талантливый «иллюзионист», человек, который мастерски перевоплощается в великих, но, по мнению мэтра, лишает их собственной, живой души, подменяя её техничной имитацией.
Это конфликт между «школой переживания» и «школой имиджа».
Призрак Гафта и «проклятие» перевоплощения
Чтобы окончательно дискредитировать кандидата в глазах аудитории, Садальский достает из своего арсенала «ядерное оружие» - знаменитую эпиграмму Валентина Гафта:
«Умереть не страшно. Страшно, что после смерти тебя сыграет Безруков.»
Эта фраза, некогда сказанная великим сатириком, - не просто шутка. Это культурный код. Гафт, обладавший феноменальным чутьём на фальшь, одним росчерком пера превратил талант Безрукова в его же личное «проклятие».
Почему это так больно бьёт по Безрукову?
Потому что он действительно мастерски «снял» практически всех кумиров советского и российского пантеона. Зритель его любит: за узнаваемость, за то, что он делает «сложное» - «понятным».
Но для коллег вроде Садальского это путь наименьшего сопротивления. По их логике, актёр должен не «быть похожим», а «стать другим».
Безруков же раз за разом предлагает зрителю зеркало, в котором отражается идеализированный образ оригинала, но не сам оригинал. И этот разрыв между любовью толпы и скепсисом коллег - главная трагедия (или триумф?) актёрской карьеры Сергея Витальевича.
Парадокс «умного» Богомолова
Самый любопытный момент в тираде Садальского - внезапная апелляция к Константину Богомолову:
«Уж лучше бы Богомолов: он хотя бы неглуп».
Здесь Садальский совершает интеллектуальный кульбит. Он, будучи сторонником классической школы, вдруг выбирает сторону «злого гения» современного театра.
Почему?
Потому что для Садальского, как для человека театра, первична «мысль». Богомолов - это провокатор, философ, интеллектуальный диверсант, который может бесить, разрушать каноны, но он - «субъект».
- В картине мира Садальского, Безруков на посту худрука - это «корпорация», это «лицо», это удобная фигура для чиновников.
- Богомолов же - это всегда риск, концепция и масштаб.
Садальский демонстрирует редкую для «старой гвардии» готовность простить Богомолову его экспериментаторство, лишь бы не видеть во главе театра «комфортного» и, по его мнению, поверхностного менеджера-актёра.
Реакция сети, когда миф сильнее аргументов
Реакция интернет-аудитории на выпад Садальского показала удивительный социальный срез. Аргументы «старой школы» разбились о скалу всенародной любви к Безрукову.
• «А что с Безруковым не так? Он талантливый!» - пишут пользователи, для которых актер - это прежде всего тот, кого они видели в «Бригаде» или в образе Сергея Есенина.
• «Садальский просто завидует!» - стандартная реакция, упрощающая конфликт до уровня «кто кого больше любит».
И здесь мы видим главный разлом современной культуры.
- Для части общества театр - это храм, где важны смыслы и глубина (позиция Садальского).
- Для другой - огромной - части, театр - это место, где работает «любимый артист», чье присутствие уже является гарантией качества.
Безруков - это бренд. А с брендами спорить невозможно, их можно только потреблять.
Тишина как стратегия
Пока Садальский строчит гневные посты, Безруков молчит. И это молчание - самый профессиональный ответ из возможных.
Он не ввязывается в скандалы, не пишет опровержений, не пытается оправдываться. Он продолжает репетировать «Женитьбу Фигаро», публиковать рабочие моменты, жить в ритме профессионала.
В конечном итоге, именно это спокойствие делает его фигуру куда более устойчивой, чем эмоциональные порывы критиков. Пока один «окапывается» в блогах, другой - строит репутацию действиями.
«Прошло двадцать лет. Теперь я Альмавива. Как говорится, дожил. Или, точнее, дорос», - пишет Безруков.
Но за этими строками скрывается не просто творческая гордость. За ними проступает интимный, почти болезненный процесс преодоления себя.
«Болезнь роста» и феномен клонирования
В коридорах «Табакерки» в свое время ходила грустная, но точная шутка:
«На сцене ходят десять маленьких Табаковых».
Это была своеобразная дань уважения мастерству Олега Павловича - его манера игры была настолько заразительна, его энергия настолько мощна, что ученики невольно перенимали его пластику, его интонации, его «прищур». Это называли «болезнью роста».
Для молодого актёра оказаться в поле притяжения Табакова - это всё равно что попытаться танцевать под ураганным ветром.
Безруков помнит всё: каждый поворот головы наставника, каждую паузу, каждый едва уловимый жест.
И именно эта память становится его главным врагом в репетиционном зале. Он признается, что самый большой страх - не провалиться, а случайно скопировать.
Это тонкая грань между преемственностью и мимикрией. Безруков, человек, который в своей карьере переиграл, кажется, всю мировую классику, здесь сталкивается с вызовом особого рода.
Он понимает, что если он просто «повторит» Табакова, зритель это увидит и назовет вторичностью.
А если уйдет в полное отрицание - потеряет ту самую школу, которая сделала его тем, кто он есть.
Это ли не главный внутренний конфликт художника? Быть верным учителю, не превращаясь в его бледную копию.
Ответственность как единственная стратегия
Назначение Безрукова худруком МХАТа - это не триумф, а серьезный вызов его эго.
Если он придет туда и начнет «копировать» великих предшественников или пытаться играть всех главных героев сам, театр погибнет под тяжестью его собственного медийного бренда.
Единственный путь для него - стать «теневым режиссером», дающим пространство молодым.
- Сможет ли он уступить сцену другим?
- Сможет ли он стать «отцом», а не «соперником» для труппы?
Это будет зависеть не от его актерского мастерства, а от того, насколько он готов переступить через свое главное проклятие - желание нравиться всем и играть всё.
Эпиграмма Гафта навсегда останется в учебниках. Она - памятник остроумию советской школы. Но театр МХАТ - это не музей, это живой организм, который нуждается в свежей крови, пусть даже эта кровь принадлежит человеку, которого мы привыкли видеть «в каждом утюге».
А вы как считаете? Является ли критика в адрес Безрукова защитной реакцией «старой гвардии», которая боится перемен, или это обоснованное опасение того, что театр превратится в «театр одного актёра»?