Мне тридцать семь. Я взрослая женщина с семьей, карьерой и трезвым взглядом на жизнь. Казалось бы, меня уже ничем не удивить. Но новость о том, что у моего отца, Виктора Сергеевича, которому, между прочим, шестьдесят пять, завелся роман на стороне, выбила меня из колеи.
Папа всегда был для меня эталоном. Строгий, надежный, немного суховатый, но преданный маме. Они прожили вместе сорок лет. И тут — классика жанра. Секретарша. Молодая, длинноногая, с амбициями. Кажется, Кристина. Годится ему в дочери.
Я узнала случайно. Заехала с подругой пообедать в кафе и увидела их за дальним столиком. Папа держал эту девушку за руку и смотрел на нее с таким обожанием, какого я не видела в его глазах последние лет двадцать. Я выбежала оттуда как ошпаренная. Сутки не могла найти себе места.
Как сказать маме? Это же убьет ее. У нее давление, сердце. Она всю жизнь ему посвятила.
Разговор, который все перевернул
Через два дня я приехала к родителям. Папа был на работе (или «на работе»). Мама встретила меня, напевая, в новом шелковом халате. На столе — огромный букет роз.
— Привет, доченька! — пропела она. — Смотри, что отец подарил! Просто так. Сказал, настроение хорошее.
Я смотрела на цветы и чувствовала, как к горлу подступает ком. «Цветы вины». Я знала это точно.
— Мам, нам надо поговорить. Серьезно.
Мама перестала улыбаться, села напротив и вдруг сказала:
— Ты про Кристину?
Я поперхнулась воздухом.
— Ты… знаешь?
— Конечно, — спокойно ответила она, поправляя прическу. — Я не слепая. У него пиджак пахнет чужими духами. Он задерживается, прячет телефон, поставил пароль. Глаза бегают, как у нашкодившего кота.
— И ты молчишь?! — закричала я. — Почему не выгонишь его? Не подашь на развод? Он же предал тебя! В шестьдесят пять лет! Это позор!
Мама налила себе чаю, отпила и улыбнулась странной, мудрой улыбкой.
— Развод? Зачем? Чтобы делить квартиру, дачу, машину, счета? Чтобы остаться одной в старости, с болячками и обидой? Чтобы освободить место для этой Кристины? Нет. Я слишком люблю комфорт.
Я смотрела на нее во все глаза. Моя мама, всегда такая принципиальная, готова терпеть унижение ради квартиры?
— Мам, но это же неуважение! Как ты можешь спать с ним в одной постели?
— А мы и не спим, — хмыкнула она. — У папы теперь «радикулит», он спит в кабинете. Очень удобно. Я храп не слушаю. А насчет уважения… Видишь браслет? — она вытянула руку. На запястье сверкало золото с бриллиантами. — Это «компенсация» за прошлую неделю. Шуба в шкафу — за позапрошлую. Папу мучает совесть. Страшно мучает. И чтобы заглушить это чувство, он стал идеальным мужем.
Арифметика измены
Она начала загибать пальцы:
— Он починил кран, который тек полгода. Дал денег на ремонт в ванной, о котором я мечтала пять лет. Возит меня по выходным в театры и рестораны. Пылинки сдувает. Раньше я копейку на парикмахера выпрашивала, а теперь он сам карту дает: «Купи себе что хочешь, Танечка».
— Но он же изменяет! — не унималась я. — И на нее деньги тратит!
— Пусть тратит. На нее уходит его зарплата и здоровье. А на меня — накопления и вина. Кристина молодая, ей нужны эмоции, секс, драйв. А папа уже не мальчик. Ему тяжело. Он там выкладывается, изображает мачо. А домой приходит — тут уют, борщ, жена, которая «ничего не знает» и гладит по головке. Я для него — тихая гавань. А она — шторм. Долго он в шторме не протянет. У него давление скачет.
— Ты ждешь, пока он умрет? — ужаснулась я.
— Нет. Я жду, пока он наиграется. Или пока она его бросит. У Кристины терпение не вечное. Ей нужен муж, а не старик с подагрой. А разводиться папа не будет. Он трус. Боится потерять налаженный быт, статус «порядочного человека». Думает, что он хитрый лис. А на самом деле он — дойная корова. И я его дою. С любовью.
Я слушала и не верила. Цинизм высшей пробы. Но в этом была железная логика.
— Мам, а тебе не больно?
— Сначала было, — в глазах мелькнула грусть. — Я плакала в подушку. Хотела убить. А потом подумала: мне 65. Жизнь прошла. Я отдала ему лучшие годы. Неужели я сейчас все разрушу из-за его старческого маразма? Нет. Я возьму свое. Я записалась на танцы. На аргентинское танго. Хожу в бассейн. Учу французский. На его деньги. Я живу, дочь. Впервые за сорок лет я живу для себя, а он обеспечивает этот банкет, думая, что откупается.
Входная дверь
В этот момент открылась дверь. Вошел папа. С пакетами из дорогого гастронома.
— Девочки мои! — провозгласил он неестественно бодро. — Я икры купил! И рыбки! Устроим праздник!
Он поцеловал маму в щеку, виновато заглянул в глаза.
— Танечка, ты сегодня прекрасно выглядишь.
Мама улыбнулась, приняла пакеты.
— Спасибо, Витя. Ты такой заботливый. Мы с дочей как раз тебя вспоминали. Говорили, какой ты у нас щедрый.
Папа расцвел, расправил плечи.
— Ну а как же! Для семьи ничего не жалко!
Мы сели ужинать. Я смотрела на отца, который суетился вокруг мамы, подливал чай, шутил, и думала: кто из них жертва? Папа, живущий двойной жизнью, изматывающий себя ложью? Или мама, которая знает правду, но использует ее как рычаг управления?
— Витя, — вдруг сказала мама. — Я тут путевку присмотрела. На три недели. Лечение, воды. Дороговато, конечно…
Папа поперхнулся бутербродом.
— Сколько?
Мама назвала сумму. Папа поморщился, прикинул что-то в уме (сколько останется на Кристину?), но кивнул.
— Конечно, Таня. Здоровье — святое. Поезжай. Я оплачу.
— Ты золото, — сказала мама и положила ему еще икры.
Финал
Я ушла от них со смешанными чувствами. С одной стороны, было жаль обоих. Это не семья, это театр. С другой — я восхищалась маминой выдержкой. Она не стала истеричкой, не превратилась в брошенную жену. Она стала режиссером своей жизни.
Через полгода папа расстался с Кристиной. Та нашла ровесника. Папа пришел домой, пожаловался на сердце и слег с микроинсультом. Мама его выхаживала. Кормила с ложечки, возила по врачам. Без упреков. Без злорадства.
— Ну что, нагулялся, казанова? — спросила я ее тихо, когда мы сидели у его кровати.
— Нагулялся, — кивнула мама, поправляя ему одеяло. — Зато теперь он точно никуда не денется. И дача на меня переписана. И машина. Он сам предложил, «на всякий случай». Так спокойнее.
Отец поправился. Теперь он сидит на даче, выращивает розы для мамы и смотрит на нее с собачьей преданностью. Он думает, что она его простила, не зная правды.
А мама ходит на танго. Во французском, кстати, она уже почти свободно говорит.