Автор: Олеся Кочкарева
Недавно я пересмотрела фильм об импрессионистах и поймала себя на странном чувстве — смеси восхищения и глубокой тоски. В работах Моне, Ренуара, Сислея столько магии, столько отчаянной попытки зафиксировать ускользающую красоту момента, свет и саму жизнь. Они совершили революцию, не прибегая к насилию над зрением.
Сегодня же мы наблюдаем обратный процесс. Современная арт-среда все глубже погружается в плоскость «противности» и отвращения. Мы живем в эпоху, где красота стала подозрительной, а уродство — культовым.
Подмена понятий: Почему «красиво» стало ругательством?
Произошло страшное искажение реальности. Сегодня качественный, глубокий пейзаж или интеллектуальный натюрморт в глазах профессионального сообщества часто обесценивается, приравниваясь к «арбатскому китчу» или или к работам из Музеона. Мы перестали отличать ремесленную поделку от высокого мастерства созерцания.
В то же время скульптура, изображающая физиологические акты или девиации (вроде пресловутого «совокупления со свиньей»), возводится в ранг высокого высказывания. Это печатается в каталогах, обсуждается на биеннале и преподносится как «смелое исследование границ».
Факт: В современной эстетике существует термин «Abject Art» (искусство отверженного/отвратительного). Оно строится на концепции философа Юлии Кристевой о том, что отвращение — это реакция на нарушение границ между «я» и «не-я». Проблема в том, что современный арт-рынок превратил эту сложную психологическую концепцию в инструмент дешевого хайпа.
Почему человечество выбрало боль?
Существует несколько причин, по которым мы свернули в сторону боли и отвращения:
1. Дефицит внимания. Чтобы заставить зрителя созерцать свет на кувшинках, нужно приложить усилие. Чтобы заставить его содрогнуться от вида гнили или насилия, достаточно доли секунды. Шок — это самый дешевый способ привлечь внимание в мире переизбытка информации.
2. Иллюзия глубины. Современному искусству часто нечего сказать, и оно прячет эту пустоту за радикальным жестом. Считается, что если тебе противно — значит, автор «задел за живое». Но задели ли они вашу душу или просто активировали рвотный рефлекс? Это разные вещи.
3. Политизация и травма. Искусство стало заложником социальной повестки. Мы бесконечно препарируем травмы, болезни и несправедливость. Но в этой гонке за «актуальностью» мы потеряли терапевтическую функцию искусства — его способность исцелять и давать надежду.
Искажение чувств и подмена искренности.
Мы столкнулись с подменой: провокация стала синонимом искренности. Считается, что если автор вывалил на зрителя свои физиологические подробности, он «честен». Но настоящая честность импрессионистов была в другом — в честности перед светом, перед мгновением, перед Богом.
Зачем это зрителю? Зрителя методично приучают к тому, что искусство — это неприятно, сложно и грязно. Но человек по своей природе тянется к гармонии. Мы рождаемся с потребностью в красоте, это наша эволюционная программа выживания.
Мой вывод прост:
Когда искусство перестает транслировать свет и метафору, превращаясь в фиксацию патологии, оно перестает быть искусством и становится частью энтропии.
Я выбираю смотреть на Моне. Не потому, что я хочу сбежать от реальности, а потому, что реальность импрессионистов — это реальность, в которой есть надежда. Нам пора вернуть себе право на созерцание красоты без чувства вины за то, что это «неактуально».
Масштаб мысли художника проявляется не в том, насколько сильно он может напугать или стошнить зрителя, а в том, насколько высоко он может его поднять.