Часть вторая: «Тайны»
Открытие второе: измена отца
Я думала, что первое открытие – про Андрея – было самым сильным. Я ошиблась.
Тетрадь 1989 года. Мне тогда было десять лет. Я помню тот год смутно: перестройка, разговоры взрослых, которые я не понимала, первый видеомагнитофон у соседей. Папа всё время был занят – он работал на заводе, тогда начиналось что-то сложное, всем было не до детей. Мама казалась напряжённой, но я списывала это на «взрослые дела».
«Я знаю. Знаю уже три месяца. Её зовут Валентина, она работает в бухгалтерии. Мне сказала Света – думала, что делает мне одолжение. Не сделала. Лучше бы я не знала. Но я знаю. И молчу. Потому что что я скажу? Оля маленькая. Мама больна. И потому что я не знаю – виню ли я его или понимаю.»
Валентина. Бухгалтерия. Я сидела и повторяла эти слова, как будто они должны были что-то значить. Отец изменял маме. Мама знала. И молчала.
Двадцать лет – именно столько прошло от этой записи до смерти папы. Двадцать лет она несла это знание одна. Не сказала ему, что знает. Не ушла. Не разрушила семью. Осталась. И жила рядом с человеком, который её предал, – тихо, без сцен, продолжая печь пироги по воскресеньям и проверять тетради по вечерам.
«Я иногда думаю: может, это справедливо? Я ведь тоже. Я ведь тоже не отдала ему всё. Оставила что-то для себя – то, что не скажешь вслух. Может, он чувствовал. Может, поэтому.»
Этот абзац ударил меня сильнее всего. Мама не только знала об измене – она нашла для неё объяснение. Она взяла часть вины на себя. Сказала себе: я тоже не была до конца честной, значит, мы квиты. И продолжила жить в этом молчаливом, невысказанном договоре с самой собой.
Я думала о том, как выглядело их молчание за обеденным столом. Я всегда думала, что это просто они такие – немногословные. А оказывается, молчание было заполнено. Просто не словами.
Открытие третье: художник
Третья тетрадь – 1981 год. Мама работает в школе уже несколько лет. Я только родилась. И вдруг – несколько страниц, которые я не ожидала.
«Ходила сегодня на выставку в Союз художников. Стояла перед одной картиной – пейзаж, Волга, осень – и почувствовала что-то такое, чего давно не чувствовала. Почти забытое. Как будто внутри открылась дверь в комнату, которую я заперла.»
Дальше – больше. Оказывается, мама рисовала. В студенческие годы – серьёзно, много, ходила в студию, мечтала поступить в художественное. Её отговорила бабушка – «это не профессия, иди в педагогический, будешь иметь кусок хлеба». Мама послушалась. Как всегда.
«Я достала старые карандаши сегодня. Просто так. Нарисовала окно – то самое, с лепниной, что напротив нашего дома. Получилось плохо. Руки отвыкли. Но я рисовала целый час, и это был первый час за долгое время, когда я не думала ни о чём.»
Я попыталась вспомнить – видела ли я когда-нибудь, чтобы мама рисовала? Никогда. Ни разу. Значит, она снова убрала это внутрь. Попробовала – и убрала. Потому что не время, не место, не принято, не нужно.
«Никита спросил, что я делаю. Я сказала – ничего, так, балуюсь. Он кивнул и ушёл смотреть телевизор. Я убрала карандаши. Наверное, не стоило начинать.»
Наверное, не стоило начинать. Я перечитала эту фразу несколько раз. Сколько всего в жизни мамы попало в эту категорию – «не стоило начинать»? Андрей – не стоило. Рисование – не стоило. Разговор об измене – не стоило. Она жила, тщательно избегая всего, что могло бы её разрушить. Или – спасти?
Мне стало больно. По-настоящему больно. Не обидно – именно больно. Как будто я только сейчас поняла, насколько узкой была та жизнь, которую она выбрала. И насколько она сама это знала.
Детство – через новую оптику
Я перестала читать тетради хронологически. Начала прыгать – туда-сюда, выхватывая куски. Искала себя. Искала нас – маму и себя – в этих записях.
И находила. Совсем не то, что ожидала.
«Оля сегодня принесла из школы рисунок – нарисовала нашу улицу, дом, дерево перед окном. Очень точно. Я смотрела и думала: вот оно. Это моё – перешло в неё. Сказала ей: молодец, красиво. Она ждала чего-то большего, я видела. Но я не умею – больше. Не получается.»
Мне было лет восемь, наверное. Я помню этот рисунок. Помню, что расстроилась – мама сказала «молодец» и отвернулась. Я решила, что рисунок плохой. Бросила рисовать через год.
А она смотрела на него и думала про своё. Про карандаши, которые убрала. Про дверь в комнату, которую заперла. И не смогла – не умела? – сказать мне то, что чувствовала.
Таких моментов в тетрадях было много. Момент, когда я объявила, что хочу поступать на журфак, – мама промолчала, я восприняла это как неодобрение. В дневнике: «Оля хочет на журфак. Пусть. Пусть делает то, что хочет. Я не буду её останавливать, как остановили меня». Она молчала не потому, что против. Она молчала, потому что не хотела быть той, кто говорит «это не профессия».
Или – когда я вышла замуж за Сергея и мама на свадьбе была немного отстранённой. Я думала: она считает его недостаточно хорошим. В дневнике: «Серёжа смотрит на Олю так, как Андрей смотрел на меня. Я боюсь за неё. Боюсь, что она будет счастливее меня. И одновременно – хочу этого больше всего на свете».
Боялась, что я буду счастливее её. И хотела этого. Одновременно. Вот и всё объяснение той отстранённости, которую я годами принимала за холодность.
Я думала, что мама не интересовалась моей жизнью. Оказывается, она интересовалась каждым её движением – просто не умела это показать. Думала, что ей всё равно. Оказывается, ей было так «всё равно», что она записывала каждую мелочь: как я сдала экзамены, как мы с Серёжей поругались в первый год брака (я рассказала – вскользь, она написала – подробно), как родилась Катя.
«Катюша родилась сегодня. 3200, 51 сантиметр. Оля держалась молодцом. Я держала её за руку в коридоре и молилась – первый раз за много лет. Когда вышла медсестра и сказала "всё хорошо", я заплакала в туалете, чтобы никто не видел. Я не умею плакать при людях. Это моё проклятие».»
Это моё проклятие. Она писала так про себя. А я всю жизнь думала, что ей просто не нужны слёзы – незачем, нечего оплакивать. Оказывается, слёзы были. Просто всегда – в туалете, одна, чтобы никто не видел.
Разговор с тётей Верой
Тётя Вера – мамина младшая сестра, ей шестьдесят восемь, живёт в Набережных Челнах. Мы не особо близки: видимся на праздниках, созваниваемся иногда. Она приехала на похороны и уехала через два дня – у неё внуки, дела.
Я позвонила ей через три недели после того, как нашла тетради.
– Тёть Вер, ты знала про Андрея?
Долгая пауза. Потом:
– Знала. Она мне рассказывала. Один раз, ещё в семидесятых. Больше никогда не упоминала.
– И про папу? Про то, что она знала об измене?
Ещё пауза.
– Оля... Нина мне никогда этого не говорила. Но я – я догадывалась. По тому, как она иногда замолкала. По тому, как смотрела на него за столом. Я спрашивала пару раз – она говорила «всё хорошо». Нина не умела говорить о плохом. Вообще не умела.
– Она хотела рисовать. Я не знала.
– Она очень хотела, – сказала тётя Вера тихо. – Мама их – твоя бабушка – считала, что художник – это несерьёзно. Нина не спорила. Она никогда не спорила с мамой. Она вообще ни с кем не спорила – просто делала то, что должна, и прятала остальное.
– Зачем она прятала? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Потому что так было безопаснее, – сказала тётя Вера. – Нина очень боялась потерять контроль. Над собой, над жизнью. Если ты не показываешь, что тебе больно – как будто не так больно. Она так думала. Всю жизнь.
Я сидела после этого разговора и смотрела в стену. Безопаснее. Это слово всё объясняло. И одновременно – ничего не объясняло. Потому что какая это безопасность – прожить жизнь, убирая себя в коробку под кровать, как тетради в картонную коробку?
Кризис: злость, жалость и любовь
Злость пришла неожиданно. Я читала очередную запись – мама рассуждала о том, почему не стоит рассказывать мне что-то важное («Оля расстроится, лучше промолчу») – и вдруг почувствовала что-то острое и горячее внутри.
Я злилась. На маму. На мёртвую маму.
Злилась за то, что она молчала всю жизнь и заставляла меня додумывать, домысливать, чувствовать себя нелюбимой – когда, оказывается, любила. Злилась, что она выбрала «безопасность» вместо честности. Что я узнаю её только сейчас, из тетрадей, а живого разговора уже никогда не будет. Что она унесла с собой всё это – и теперь я одна разбираюсь.
А потом пришла жалость. Такая огромная, что я не знала, куда её деть. Жалость к двадцатилетней девушке, которая стояла на вокзале и не плакала, пока любимый садился в поезд. К женщине, которая прятала карандаши в ящик, потому что некому было сказать «продолжай». К человеку, который плакал в туалете на собственном внучкиных родинах.
И одновременно – любовь. Не та привычная, дочерняя, с привкусом вины и дистанции. Другая. К человеку, которого я наконец увидела. Не «мама». Нина. Молодая, влюблённая, испуганная, сильная и очень одинокая Нина.
Все три чувства были одновременно. Это было невыносимо и как-то – правильно.