Стася жила на краю вёски в родительской хате. По воле отца, при молчаливом согласии матери и младших сестёр и братьев замуж она не вышла, хотя и сватались, и красавицей в молодости писаной была.
Да вот беда, накануне шестнадцатилетия попала под жуткий ливень, промокла до нитки. Болела потом долго, с осложнениями — оглохла на одно ухо. Отец возил к врачам в Щучин и в Гродно, даже к бабке в Скидель: чем только не лечили, всё напрасно, слух не восстановился. Потому отец и берёг, замуж отпускать не спешил. Что как муж обижать станет из-за тугоухости? Лучше оставить при себе помощницей, научить, передать хозяйство в умелые руки, а когда старость придёт, будет кому их с матерью досмотреть. Спорить с отцом никто не посмел.
Братья-сёстры выросли, разлетелись в разные стороны по большой стране, создали свои семьи. Мать тихо ушла из жизни, заснула и не проснулась на следующий день после защиты диплома младшенького. А через пару лет не стало и отца. Осталась Стася одна. Уж скоро как семь лет одна. Опустело гнездо.
— Тётка Стася под кустом снеслася! Тётка Стася под кустом снеслася!
Опять эти несносные мальчишки! Ну чего им надо? Других занятий нет?
Стася любила детей и ладила с ними хорошо, всегда была снисходительна к шалостям и баловству: младшие братья-сёстры, а позже и племянники выросли на её руках. Но эти! Брамку на Коляды отвязали, запрятали так, что до сих пор никто не знает, где она. И вот теперь шкодники без помех повадились на подворок, как к себе домой, шныряют в саду по яблоням и вишням, кричат в открытое окно.
Терпи, Стася, не высовывайся, не подливай масла в огонь. Пошутят да убегут, игра у них такая. Чего на детей малых обижаться? Да и яблок не жалко тех...
Стася плеснула молока из кувшина кошке, что тёрлась у её ног, провела рукой по гладкой шёрстке, вспомнила вдруг: тётка Броня казала, что вроде на могилках брамку ту бачила. Надо там что ли пошукать, а не найдётся, трэба новую заказать. Полгода двор без брамы. Разве дело? Что за хозяйка?! Вот даже мальцы насмехаются.
Стася быстро собралась, срезала букет флоксов и ромашек, села на велосипед и поехала на кладбище — удачу пытать, да татуся с мамусей проведать.
Раньше Стася одна на могилки не являлась ни разу, всегда с кем-то из родных или с крёстной. Что это она так раздухарилась? Было засомневалась, хотела повернуть назад, но тут же передумала, вспомнив проказников и шкоду от них, крутить педали стала шибче и впопыхах налетела на камень. Велосипед вильнул да сбился со стежки, Стася на всём ходу влетела в поле жита и чуть не упала, больно ударив ногу.
Вот как сильно рассердилась, даже с ровара свалилась! Посмеявшись сама над собой, решила больше не торопиться и быть повнимательнее. Нарвала васильков на краю поля и уже до самого кладбища на велосипед не садилась, вела его рядом. А после прислонила у ворот к старой берёзе.
Первым делом Стася направилась к могилам родителей. Не торопясь, шла она по знакомой тропинке и смотрела по сторонам. Всё же ей было немного не по себе. Тихо на кладбище, безлюдно, жутковато... Вдруг прямо из-под ног выпорхнула малиновка и села на оградку. Птица будто специально дождалась, пока Стася приблизится, и перепорхнула на макушку ёлки чуть правее, потом перелетела на ветку ещё чуть дальше. Стася решила немного изменить привычный путь, чтобы подольше идти с такой славной попутчицей, и вдруг совершенно неожиданно наткнулась на свою брамку, прислонённую к памятнику.
Странное дело. На Вялiкдзень Стася с сёстрами проходила совсем рядом — родители в каких-то десяти метров отсюда — но брамку не заметила, да и что-то не могла припомнить, видала ли это надгробие раньше.
Mateusz Wroński
1896-1920
Cześć Poległym
Было ему двадцать четыре года — сосчитала Стася в уме, задумалась, с грустью оглядела всё вокруг. Бурьян да лебеда. Видно, давно никто не наведывался. Эх... Взяла и положила рядом с надгробием букет васильков. Тяжко вздохнула.
Ей недавно исполнилось сорок два, старая дева... Соседские дети дразнят, безобразничают, знают, что нет мужика в доме, некому заступиться.
Прошлой зимой хлопцы стекло на печную трубу положили. А она и не слышала, как по крыше лазили. Так ещё ночью снег пошёл, все следы запорошил. А утром, как печь затопила, весь дым в хату. Испугалась, думала, что пожар, заметалась, бросилась со всех ног звать на помощь. Только зря людей взбаламутила: обошлось, ничего не сгорело, правда, вся хата дымом провоняла. Потом печника позвала. Он-то и обнаружил стекло на трубе...
А был бы с нею кто рядом, издеваться бы не посмели. Эх! Поменять бы в возрасте цифры местами да время вернуть...
Стася прогнала глупые думки прочь и скорее пошла к могилкам родителей. Положила ромашки мамусе, флоксы — татусю, прочитала молитвы, перекрестилась и вернулась за брамкой. Стала думать, как ей лучше ухватиться, и так подошла и эдак. Наконец выбрала, как будет удобнее, бросила прощальный взгляд на могилу молодого офицера, хотела было идти, да нагнулась поправить букетик и увидела кольцо. Вроде сначала его не было...
Стася подняла находку, покрутила в руках. Красивое кольцо, старинное, с камнем, буквы M и W на внутренней стороне. У неё отродясь колец не было. Примерила, а оно оказалось почти впору. И снимать не хочется. Его бы чуть натереть — и хоть под венец! Стася не стала прятать кольцо в карман безрукавки, оставила, чтобы любоваться. Ухватила браму двумя руками, протащила шагов с двадцать — семь потов сошло.
Цяжкая, холера! Одно мучение. Нет, так дело не пойдёт!
Решила идти за велосипедом. Хорошо хоть верёвки с собой догадалась захватить, чтобы браму к раме приладить.
Но велосипеда на месте не было.
Вот те раз! Брама нашлась, ровар пропал! Стася только руками взмахнула.
На месте, где была старая берёза, оказалась подвода, доверху нагруженная мешками. Молодой человек в военной форме гладил лошадь, угощал её хлебом.
Он почувствовал взгляд и обернулся. Какое-то время молчал, удивлённо и с восхищением глядя на Стасю и желая что-то сказать, но как будто не решаясь спугнуть тишину и внезапность момента. А после встряхнул головой и, смущаясь, произнёс:
— И как так вышло, что юная паненка одна в таком мрачном месте?
Стася почувствовала, как розовеют щёки и мочки ушей… Она стояла, словно заворожённая, не в силах ни слова молвить, ни с места сойти. Офицер, приветливо улыбаясь, представился, хотя и не было в том особой нужды — Стася почему-то сразу знала, что это Матэуш. Да и вообще… сама встреча нисколько её не пугала. Почему?
— Путь мой через вёску, пани Станислава. Зачем вам ножки почём зря топтать, коник быстро до хаты домчит, поехали, — он поклонился и галантно подал руку.
Стася только головой кивнула и, как ни в чём не бывало, приняла приглашение и уселась на козлы. Матэуш расположился рядом и, натянув поводья, тронулся в путь. Под мерный стук копыт мимо поплыли деревья и кустарники, что росли по бокам дороги.
Матэуш рассказывал истории и балагурил, с лёгкостью угадывая, когда нужно сказать так, чтобы было смешно. Она же украдкой наблюдала за ним и тайно любовалась его античным профилем.
Приступ внезапной немоты не прошёл, но у Стаси было полное ощущение, что так и надо — слова не нужны, офицер словно читает её мысли. Она смеялась от всего сердца заливисто и громко. Давно так не смеялась Стася. И, кажется, что никогда. Так, за милой беседой, время пролетело незаметно. Солнце, окрасив небо на западе алым, скрылось за верхушками леса.
Боже! Хорошо как! Кажется, так бы ехала и ехала всю жизнь, слушала бы плавные речи, ни о чём не думала, да тонула бы в голубых озёрах этих смеющихся глаз...
Вот и дом. Подвода остановилась. Стася долго смотрела на Матэуша, будто хотела запомнить, потом поблагодарила за любезность, спрыгнула на землю, махнула рукой на прощание… Вдруг спохватилась — как же отпустить вот так, без гостинцев!
— Пан Матэуш! Подожди здесь немного. Я гостинец тебе соберу! Proszę poczekać! — скороговоркой выпалила Стася, легко спрыгнула на землю, открыла калитку и побежала в дом.
Быстро помыла руки, вытерла о передник. Собрала хлеб, сало порезала, полендвицу, хотела всё завернуть в газету, кинулась к печи, там, где всегда у неё "Савецкая вёска" для растопки лежала, но не нашла. Сняла с головы платок, добавила пучок лука и зелени, связала всё в узелок и поспешила обратно к Матэушу.
В открытом проёме брамы никого не было. Ни подводы, ни Матэуша. Ох! Да как же так?! Не дождался? Стася выбежала на улицу. Добежала до соседнего двора. Застыла в недоумении, стала озираться по сторонам и скоро сообразила, что нет на дороге следов ни копыт, ни подводы…
Понурая и раздосадованная поплелась обратно в хату, стала слёзы лить, долю свою горевать. Прошла жизнь. Жалость людская к ней и её недугу, будто плотным забором, отгородила её от сверстников, оставила наедине с мыслями грустными да с вечными заботами, лишила радости и счастья. Только когда-то давно, в самом начале, словно в прошлой жизни, могла она беспечно играть и смеяться, быть на этом свете.
Припомнилось ей, как в детстве ехала с татусем на подводе и пел он свою любимую песню. Вздохнула и тихонько запела:
За тума-анам нiчога не ўгледзiш, за тума-анам
Нiчога-а не ўгледзiш…
Толькi ўгле-едзiш зялёнага дуба, толькi ўгле-едзiш
Дуба зялёнага…
Пад тым ду-убам сцюдзёны калодзезь. Пад тым ду-убам
Сцюдзёны-ы калодзезь…
У тым кало-одзезе дзеўка воду брала. Ў тым кало-одзезе
Дзеўка во-оду брала…
Ды i згубi-iла залаты пярсцёнак. Ды i згубiла
Залаты-ы пярсцёнак…
За тума-анам нiчога не ўгледзiш…
Припомнилось ей, и как с сёстрами, когда батьков в хате не было, украдкой примеряли мамусину сукенку свадебную, мечтали, как пойдут счастливые до шлюбу. Эх, не быть ей невестой!
Достала Стася из куфара платье мамино, приложила к себе, покружилась, с подушек сняла кружевную накидку, приколола шпильками к волосам, повернулась вправо-влево перед зеркалом. Хорошая была бы невеста! Горько вздохнула, платье откинула в сторону, в отчаянии бросила на кровать, уткнулась лицом в подушку.
Татусь, мамуся… как же без вас тяжко. Что же мне делать? Всё из рук валится да пропадает. Вот и Матэуш… В первый раз хлопца повстречала, который… Ох, Матэуш, Матэуш. Где ты мой Матэуш?
— Тук! Тук! Тук! Бом! Бом! Бом! Стася, открой!
— Матэуш? Нельзя тебе сюда. Татусь узнает, убьёт и меня и тебя!
— Без тебя мне и жизнь не мила. Давай уедем! Сбежим с тобой за Нёман, на руках тебя буду носить. Всё для тебя сделаю. Во всём паньстве не будет пани краше и счастливее, чем пани Станислава.
— Не могу я, Матэуш… Не могу я батьков бросить…
— Ах, Стася, Стася, зачем же ты кольцо тогда взяла? Зачем надежду подарила?
— Уходи, любимый, не рви душу, не могу…
— Не можешь? Что ж… Воля твоя. Тогда верни мне кольцо!
Стася подскочила и чуть не упала с кровати. Мельком глянула на часы — уже за полночь. В окно светила полная луна.
— Тук! Тук! Тук! Бом! Бом! Бом!
Что это? Стася напряжённо вслушивалась, медленно поворачиваясь вокруг себя, пытаясь разобраться, откуда идёт звук. Показалось? Нет. Не наваждение. Не показалось. Кто-то стучит в окно.
— Тук! Тук! Тук! Бом! Бом! Бом!
Что за чертовщина? Стася оцепенела от страха. Сердце пыталось подстроиться под звуки в ночи — на миг замерло и забилось, часто-часто, как в груди малой птахи.
Стук в окно нарастал, и стал как будто настойчивее. Стася не могла вспомнить, зачинила ли уличную дверь в хату на засов.
А вдруг как сейчас войдёт гость непрошенный?
— Тук! Тук! Тук! Бом! Бом! Бом!
А вдруг как Матэуш злится, за кольцом вернулся?
Стася подняла к глазам руки, в тревоге уже понимая, что произошло: кольца на пальце не было. Она стала искать по карманам, по одеялу кровати, упала на пол и стала шарить по нему. Кольца нигде не было.
Ох, какая же ты глупая, нязграбная Стася! Как осмелилась одна отправиться на кладбище? Как в голову пришло тебе что-то брать с могилы? Где была твоя голова? Дурная голова! Господи, что же делать-то теперь?
Стася обречённо посмотрела в сторону окна. Сердце бешено колотилось, к горлу подкатился комок.
Пол в комнате разделяла пополам лунная дорожка. За окном в лунном свете Стася разглядела силуэт молодой вишни, что не пережила ту зиму, весной не зацвела и листья не выпустила. Надо было её срубить, да всё руки не доходили, и жалко, может, одумается ещё, оживёт? Господи, о чём ты, Стася!
— Матэуш! — шёпотом позвала она, — Не злись, не пугай меня…
— Тук! Тук! Тук! Бом! Бом! Бом!
Стася вдруг вспомнила, какими глазами смотрел на неё парень, и засомневалась. Не может её Матэуш так пугать! Не он это! Или он?
Стася собрала всю свою волю, восстанавливая в памяти всё, что с нею случилось. Что-то смущало. Суть ускользала. И ей надоело уже вот так сидеть на полу, обхватив колени руками, и бояться. Вдруг она разозлилась и стала решительной.
Что бы ты ни было, кто бы ты ни был… я не буду тебя бояться!
На цыпочках вышла из комнаты. Рискуя переломать ноги в темноте, вылезла из окна каморы на другую сторону хаты. Огляделась.
Вдруг ближний куст смородины задрожал. Ветки качнулись и что-то тёмное шмыгнуло в сторону и по кустам с шумом стало удаляться от неё.
— Стой! Пся крев, холера ясна! — закричала Стася и бросилась вдогонку.
Ноги несли, не касались земли. Душа её ликовала от погони. Свет полной луны подсвечивал развевающуюся на ветру накидку, пришпиленную к волосам — сама Стася о ней напрочь позабыла.
Неожиданно и очень некстати нога подвернулась, Стася потеряла равновесие и растянулась во весь рост на мокрой от росы траве.
Вот это да! Ни с грушки, ни с петрушки... А головой как больно ударилась! Теперь ещё и шишка, напэўна, вскочит. Ну что за день такой!
Боевой запал тут же испарился, из груди вырвался жалобный стон, она с трудом поднялась, прихрамывая дошла до лавки, тихо опустилась, стала растирать ушибленную ногу.
Где-то совсем рядом пел соловей. Как знал, сел на ветки с правой стороны — хорошо было слышно, отчётливо, без помех. Стася так заслушалась, что про боль забыла. И про время. И про все печали. Потом засобиралась всё же: зябко стало, да и утром рано вставать. Как раз и соловьиная песня притихла... А вот со стороны улицы послышалось не то чихание, не то фырканье какое-то. Она обернулась: из зияющей темноты показалась большая мужская фигура вся в белом.
Стася замерла и, кажется, перестала дышать.
Всё-таки пригласила в хату покойника, забрав себе чужое кольцо, ну, что за дура!
— Стася, Стася, прочнись!
Кто-то брызнул ей в лицо водой. Стася боялась увидеть мертвеца, крепче зажмурилась, но потом вдруг поняла, что голос женский, с трудом раскрыла глаза и увидела перед собой встревоженную соседку Гэлю в халате поверх на ночной рубахи, а чуть поодаль — её мужа Антося в одном исподнем белье. Небо на востоке светлело.
Соседи пришли на помощь, шум и крики услыхали в ночи. Стасе помогли подняться и усадили на лавку. Она села, потёрла виски. Голова болела. Пальцами коснулась лица — вроде бы всё хорошо.
Вдруг на подворок вбежал Шарик, который сорвался с привязи и последовал за своими хозяевами. Шарик облизал сперва Гэлю, а после, бешено виляя хвостом, — Стасю. Та стала его гладить и обнимать, говорить ласковые слова, радуясь как в детстве.
Антось решил напомнить Шарику, что он всё-таки сторожевой пёс, а Стасе велел объяснить, что за наряд? Почему, собственно, она невестой по ночам разгуливает и спать соседям мешает? Стася замялась, не зная, что и сказать… Про стук в ночи поведала.
— Ну что ты, к девчине прицепился, Антось! Дай ей отдышаться, в себя прийти! — Гэля присела на лавку рядом со Стасей и обняла ту за плечи.
Антось кивнул и пошёл за дом, глянуть что к чему. Вскоре он вернулся с небольшой картофелиной с торчащими из неё спичками с обрывками ниток.
— Глянь-ка, Стася! Узнаёшь? Помнишь, як Вэрте Баландихиной на окно бульбочку подвешивали?
— А как же! Помню! Вот же мы дурни малые были. Мне потом татусь, как узнал, устроил свенто лупцеванне крапивой… Бедная Вэртя…
— А дело-то живёт! Как быстро годы пролетели, вот уж и тебя дразнят… Но и на сорванцов управа найдётся. И браму надо уже найти, да на место повесить.
— Так нашла я браму на могилках, только дотащить обратно не смогла. Там и ровар у ворот оставила. Только после… — пересказывать, что было, Стасе не хотелось, — Завтра всё справлю. Спасибо вам, что пришли, что помогаете… Простите, что сбаламутила вас и поспать не дала. Неловко вышло…
— Ну, ну… ничего. На то ж и нужны соседи, чтобы помогать. Так, пожалуй, пойдём. Зови, если что. Доброй ночи! Может, Шарика тебе оставить для охраны?
— Дзякуй, не трэба. Доброй ночи, соседи…
Стася опять осталась одна. В дом идти не хотелось, она смотрела на небо, всё ещё усыпанное миллионами звёзд, и пыталась разглядеть свою. Заметила пять тускнеющих уже в быстро светлеющем небе звёзд, которые явно складывались в букву W. Или перевёрнутую М.
Ну это уже слишком! Снова эти MW — Mateusz Wroński — напасть какая-то… Даже небо подаёт знаки, только знать бы Стасе, к чему.
Она вытащила шпильки из волос, сняла самодельную фату, положила на лавку, поднялась и побрела в дом.
Прочь глупые фантазии и мечты. Время ушло. Поигралась и буде, завтра ждёт новый день и неполотое поле бураков. А с тобой, Матэуш, даст бог, свидимся на небесах!
На утро Стася быстро управилась со всеми делами и взялась печь блины. Чего вздумала? Вроде никого не ждала. Получилась большая стопка румяных, с дырочками. Надо Гэлю с Антосем угостить, поблагодарить за вчерашнее.
Вышла из хаты соседей звать, на лавке увидела накидку, что ночью оставила, решила на место вернуть, взяла в руки. Глядит, а к воротам подвода подъехала. Антось, да не один, а с мужчиной незнакомым, выгружают из воза браму и ровар Стасин, заходят во двор…
— Вот, пани Станислава, знакомься, наш новый участковый пан Владэк Миловский.
— Władek Milowski? — растерянно повторила Стася и выронила накидку. Смотрит на него и поверить не может — глаза голубые, ясные, одними уголками тепло улыбаются, волосы с проседью, статный такой, руки большие, сильные и без обручального кольца… а самое главное — вылитый Матэуш, только на вид старше.
— Владислав Миловский, пани Станислава... Прошу любить и жаловать.
Автор: Тётушка Хомлин
Источник: https://litclubbs.ru/articles/73795-stasja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: