Будильник врезается в тишину, как пожарная сирена. Половина седьмого, за окном ноябрьская муть, а я уже с открытыми глазами лежу и смотрю, как на потолке дрожит бледный свет от фар проезжающих машин. Слышу, как за стенкой посапывает Алина — там, в своем детстве, где мама еще просто мама, а не уборщица с ведром. Вчера купила перчатки. Других не было, пришлось брать розовые. Они лежат на тумбочке, резиновые, с пупырышками на пальцах, и я смотрю на них и думаю: Господи, ну вот в чем я встречаю свою старость.
Раньше в это время я просыпалась по-другому. Не от крика будильника, а от предчувствия. От предвкушения первой чашки кофе, от запаха блокнота. В редакции был свой, особенный воздух — смесь типографской краски, дешевого кофе и сухого тепла от старых батарей. Я его узнаю из тысячи, этот запах. Мы сидели с Веркой, разливали по пластиковым стаканам кипяток и спорили до хрипоты. Она хохотала и говорила: «Наташ, ты как бультерьер — вцепишься в тему и не отпустишь, пока все кости не пережуешь». А я не могла иначе. Мне важно было докопаться до сути, вытащить историю, которая заставит человека, открывшего газету, замереть на пару секунд. Потому что я это умела. Я знала это, как знаешь, что умеешь дышать.
Газету закрыли в ноябре. Главред вызвала нас, сказала ровным голосом про оптимизацию. «Девочки, рынок жесткий. Кто может — прыгайте. Кто нет — сами понимаете». Я пришла домой, разулась, села за кухонный стол и просто перестала чувствовать время. Кот запрыгнул на колени, я механически гладила его по шерсти, а в голове стучало: сорок шесть. Два развода за плечами, как два пустых чемодана. Ипотека, которая никуда не денется, если у тебя нет работы. И тишина.
Десять резюме. Я их рассылала, как бутылки в море — в городские газеты, в мелкие интернет-издания, в пресс-службы. Ответы приходили редко, казенные, сухие. А однажды позвонила девочка, голос звонкий, как колокольчик: «Наталья, вы извините, но у нас требования к кандидатам до 35. Мы ищем перспективных сотрудников». Я тогда долго сидела и смотрела в стену. Перспективных. Я в свои сорок шесть, получается, уже бесперспективная. Отслужила свое.
Деньги таяли. Сначала я не придавала значения, потом начала замечать, как округляются глаза в магазине, а потом пришел страх. Самый липкий и противный. Алина заходит на кухню, теребит край футболки: «Мам, там кофту все покупают, модно, всего две тысячи». А у меня на телефоне — пять с половиной. На всё. Кот орёт дурным голосом, потому что корм кончился, а пакет валяется пустой. Я сварила ему курицу, он понюхал и отвернулся, смотрит на меня с укором, мол, ты что, мать, с ума сошла?
Лежала ночью, смотрела в темноту, и вдруг меня как током ударило: уборщицей. Вспомнила листок на двери торгового центра у метро, зацепилась взглядом, когда мимо шла. Набрала сразу, пока не передумала. Женщина в трубке устало сказала: «Завтра к восьми, паспорт возьмите, форму выдадим». Я положила трубку и зарыдала. Не громко, в подушку, чтобы Алина не проснулась.
Первое утро было самым страшным. Я выходила из дома в полседьмого, в старом пуховике, и думала только об одном: лишь бы никто из знакомых. Лишь бы провалиться сквозь землю, стать невидимкой. Через неделю на фудкорте увидела женщину из соседнего подъезда, мы с ней в очереди к врачу стояли, детей обсуждали. Она скользнула по мне взглядом, даже не кивнула. Отвернулась. Не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Мне почему-то стало легче. Я сама стала невидимкой.
Сегодня драила пол в кафешке. Вода в ведре серая, пахнет хлоркой и остывшим жиром, руки под резиной преют. И вдруг слышу тонкий голосок: «Мам, смотри, тетя моет!». Я оглянулась. Девчонка лет пяти, в розовой курточке, смотрит на меня в упор, без страха. Тычет пальцем. Я растерялась, замерла со шваброй в руках. А она улыбнулась во весь рот и выдала звонко, на весь зал: «Спасибо, тетя! Чисто!».
Мать дернула ее за руку, зашипела что-то, утащила. А я так и осталась стоять. И чувствую, как в груди что-то тает. Не знаю, что. Комок какой-то, который я год носила, вдруг стал меньше.
Вечером прихожу домой — руки шершавые, спина гудит, в висках стучит. Алина, как всегда, в телефоне зависла, кот клубком у батареи. Дочь поднимает голову, смотрит на меня:
— Мам, ты чего такая? Устала?
— Нормально, Алин. Работала.
Сажусь на кухне, смотрю, как за окном гаснут огни. Завтра снова вставать в полседьмого. Завтра снова ведро, тряпка и чужие взгляды. Завтра буду прятать глаза от охранников и торопливых людей.
А потом вспомню эту девчонку. Ее розовую куртку и улыбку.
И как-то само собой плечи расправятся.