Иногда кажется, что если бы за исправление чужой речи выдавали медали, мы бы все ходили, тяжело позванивая наградами на груди. Страсть поучать, делать замечания и объяснять, как правильно говорить, писать и даже думать, поистине неискоренима.
Возьмем русский язык. Обязательно найдется добровольный рыцарь ордена Розенталя, который не сможет пройти мимо вашей ошибки. Перепутал «одеть» и «надеть»? Расстрел. По неосторожности назвал кофе в среднем роде? Анафема. Ну а спор о том, «звони́т» или «зво́нит», и вовсе давно пора признать официальной причиной распада семей.
Но самый горячий фронт — это борьба с англицизмами.
«Какой еще свайп?! — возмущаются ревнители чистоты. — Говорите по-русски: проведи подушечкой пальца по сенсорному экрану!»
Глядя на это, трудно не вспомнить славные страницы истории. В конце 1940-х, в разгар борьбы с «низкопоклонством перед Западом», кому-то пришла в голову светлая идея искоренить иностранные слова на советском флоте. А флотский лексикон — это же сплошной голландский.
Взялись, например, за слово «брам-стеньга». На чистом, импортозамещенном русском это зазвучало примерно как «третье снизу дерево, служащее продолжением мачты». А теперь представьте себе шторм. Ветер ревет, волны бьют, и капитан кричит: «Матрос Иванов! А ну живо лезь на... э-э-э... третье снизу дерево, служащее продолжением главной мачты!». Пока капитан договаривал этот поэтичный приказ, корабль благополучно шел ко дну, а матрос Иванов успевал поседеть.
Вот и сегодня теоретически можно прожить без англицизмов. Только тогда наша речь будет звучать примерно так: «Возьми свой умный карманный телефонный аппарат, открой программу для просмотра электронных страниц и перейди по адресу в мировой паутине…»
Величественно? Безусловно. Но в реальной жизни мы всё же предпочитаем: «Возьми смартфон, открой браузер, зайди на сайт». И, что характерно, корабль не тонет, и все друг друга понимают.
Думаете, я сам не люблю поучать? Еще как люблю. Но стараюсь бить себя по рукам и бороться с этим соблазном. Потому что давно заметил одну грустную вещь: наше желание изящно поправить собеседника слишком часто оказывается сильнее желания его просто понять.
