Вот уже третье лето мы с Таисией живём рядом с Петровичем и всё никак не могли понять одну вещь. За его огородом, через густой ряд старых яблонь, стоит ещё один участок. С нашей стороны его почти не видно — деревья разрослись так, что летом там сплошная зелёная стена. Но осенью, когда листва облетает, сквозь голые ветки проступает что-то тёмное. Крыша. Стены. Старый дом.
Я несколько раз спрашивал у Петровича — чьё это? Он каждый раз как-то уходил от ответа. То плечами пожимал, то говорил «да там давно никого нет», то вдруг вспоминал про свои помидоры и менял тему. Странно, конечно, но я не лез. Человек не хочет говорить — его дело.
Но в этом году всё изменилось.
Как это началось
Таисия у меня любопытная. Это не упрёк — просто факт. Если где-то что-то непонятно, она будет думать об этом, пока не разберётся. И вот в начале июня она говорит мне:
— Артём, я нашла в кадастре этот участок. Он оформлен на Петровича. Оба участка на него записаны.
Я сначала не придал особого значения. Мало ли, может, он давно купил или получил, да забросил. Бывает такое — люди берут землю, потом руки не доходят, годами стоит. Но Таисия не успокоилась:
— Там написано — дом зарегистрирован в 1971 году. Больше никаких записей.
Пятьдесят лет. Полвека этот дом стоит и, судя по виду, всё это время в нём никто не живёт. Тут уже и мне стало интересно.
Петровича в тот день не было — уехал куда-то в район. Мы с Таисией переглянулись. Она говорит:
— Ну, просто посмотрим. Снаружи. Никто нам не запрещает ходить по своей стороне.
Что мы там увидели
Со стороны дороги участок перегорожен старым забором из горбыля — доски почернели, некоторые упали, но видно, что когда-то он был сплошным и крепким. Калитка проржавела насквозь, петли держались буквально на честном слове. Мы её не трогали — просто заглянули через щели.
Первое, что бросается в глаза — трава. Не просто высокая, а такая, которая растёт там, куда человек не заходит годами. Крапива в человеческий рост, репейник, какие-то кусты, которые уже давно стали деревьями. Посередине угадывается дорожка — точнее, то, что от неё осталось. Бетонные плиты, местами провалившиеся, местами вставшие на ребро.
Дом — это отдельный разговор.
Одноэтажный, с мансардой. Строили его, судя по всему, в конце шестидесятых — характерная кладка, небольшие окна, крыша с коньком. Материал — силикатный кирпич, который я сразу узнал: светлый, с желтоватым оттенком. По тем временам строили добротно, не халтурили.
Но пятьдесят лет без ухода — это приговор даже хорошему строению.
Крыша провалилась примерно на треть — там, где мансарда переходит в основной объём. Стропила, судя по всему, сгнили давно, и кровельное железо просто лежит внутри. Водосточные трубы оторваны или согнуты. Это значит, что лет двадцать, а то и больше, вода при каждом дожде текла прямо по стенам и уходила под фундамент.
Окна — часть из них заколочена досками, часть просто выбита. Рамы там деревянные, старого образца. Гнилые насквозь.
Я смотрел и прикидывал в голове, как это бывает у тех, кто занимался восстановлением старых построек. Фундамент, скорее всего, ленточный — мелкого заложения, под такими домами делали именно так. После стольких лет без отопления, с постоянным намоканием — его наверняка повело. Даже если внешне трещин не видно, геометрию он уже потерял. Это значит, что перед любым ремонтом нужна полная ревизия: шурфы по углам, проверка армирования, усиление там, где просело.
Стены снаружи держатся — силикатный кирпич к влаге стойкий. Но внутри, где крыша текла прямо на перекрытия, картина наверняка другая. Деревянные балки перекрытий в таких условиях сгнивают полностью. Это означает, что если кто-то захочет это восстанавливать, то перекрытия придётся менять целиком. Стены — перекладывать там, где пошли трещины. Крышу — делать с нуля.
Короче говоря, это не ремонт. Это фактически новое строительство с сохранением части наружных стен. Денег уйдёт — мама не горюй. Смысл есть только в том случае, если место дорого само по себе.
Подвал
Таисия заметила первой: с торца дома — отдельная дверца в подвал. Низкая, металлическая, висит на одной петле. Мы подошли ближе.
Замка не было. Дверца просто стояла, прислонённая к косяку.
Я её отодвинул. Внутри — темнота и запах сырости, старого железа и ещё чего-то, чего сразу не определишь. Таисия достала телефон, включила фонарик.
Подвал небольшой — метра четыре на три, не больше. Потолок низкий, земляной пол. По стенам — старые деревянные полки, на них банки. Большинство лопнувших, содержимое давно высохло или сгнило. Несколько целых — я присмотрелся: огурцы, закатанные, судя по крышкам, лет тридцать назад минимум.
Но не это главное.
В углу подвала — вырванный с корнем генератор. Вернее, то, что от него осталось. Большой агрегат, советский, на дизельном топливе — я такие видел, их ставили в домах, далёких от линий электропередач, или там, где электричество было ненадёжным. Но его не просто сняли аккуратно. Его вырвали: анкерные болты выломаны из бетонной площадки, топливопровод оборван, провода обрезаны. Рядом — следы от ног в пыли. Причём свежие. Не этого сезона, но явно не тридцатилетние.
Таисия посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.
— Кто-то здесь был, — говорит она.
— Недавно, — говорю я.
Разговор с Петровичем
Он вернулся к вечеру. Я не стал тянуть — подошёл к забору и говорю прямо:
— Петрович, мы сегодня на твоём втором участке были. Случайно получилось — Таисия через кадастр нашла, что он твой. Ты не обидишься?
Он помолчал. Долго. Потом говорит:
— Ну и что там?
— Да много чего. Генератор кто-то вытащил недавно. Следы в подвале свежие.
Петрович поморщился. Не от злости — от какой-то усталости, что ли.
— Это отцовский дом, — говорит он. — Я там с семи лет не был. Не мог заставить себя зайти.
Вот тут я немного опешил. Оказывается, этот дом — где он вырос. Отец умер в семьдесят восьмом году, мать — в восемьдесят пятом. Петрович тогда уже работал агрономом в другом районе, дом забросил. Говорит — собирался разобраться, да так и не собрался. Сначала работа, потом семья, потом ещё что-то. Пятьдесят лет и прошло.
— А генератор? — спрашиваю.
Он вздохнул:
— Племянник. Приезжал без спроса. Я уже знаю. Мы с ним поговорили.
Что думаю по этому поводу
Я не осуждаю Петровича. Правда. У каждого есть что-то, к чему не можешь вернуться — не потому что лень, а потому что больно или просто страшно открыть то, что закрыл. Дом родителей — это не просто постройка. Это другое.
Но с практической точки зрения — земля и дом зарастают и разрушаются. Это процесс необратимый. Ещё лет десять — и там уже ничего не останется кроме стен. Потом и стены начнут валиться.
Я ему сказал:
— Петрович, если надумаешь разбираться — позови. Посмотрим вместе, что там реально можно сделать.
Он кивнул. Больше ничего не сказал, ушёл к себе.
Таисия потом говорит:
— Думаешь, позовёт?
— Не знаю, — говорю. — Это его дело.
Вывод
Вот такая история. Казалось бы — ну стоит дом, ну заброшен, бывает. Но за каждым таким домом что-то есть. Чья-то жизнь, чьи-то решения, которые человек принял или не принял вовремя.
Я за годы на участке насмотрелся на такие истории. Люди бросают дома, потом хотят вернуться — а уже поздно. Фундамент ушёл, крыша рухнула, стены тянут столько денег, что проще снести и строить заново.
Если у вас есть заброшенная постройка — даже баня, даже сарай — не тяните. Каждый год без кровли и без отопления это минус несколько лет жизни у конструкций. Потом восстанавливать будет в разы дороже, чем поддерживать сейчас.
А Петровичу я всё равно сочувствую. Непростая у него история с этим домом.
Расскажите в комментариях — есть у вас такие заброшенные объекты? Или, может, сами восстанавливали что-то после долгого запустения? Интересно послушать, у кого какой опыт.