Автор Алла Кречмер - член МСРП
«Ехали цыгане с ярмарки домой», – вертелось в голове Ильи, когда он оглядывал полусонных спутников.
Повозка тряслась на каждой выбоине, и подобная езда усыпляла получше любого снотворного. Всего лишь час назад хор, которым он руководил почти десять лет, закончил выступление в ресторации на Елагином острове. Можно сказать, всю ночь провели на ногах и распевали перед уважаемой публикой. Заплатили им честь по чести, всё до копейки; еды и горячительного дали с собой – аж две корзины нагрузили. Кроме того, один из гостей уговорил Илью выступить у него на даче в будущую среду и вручил небольшой аванс.
«Ехали цыгане» … Илья вспомнил, чего ему стоило собрать такие голоса по таборам и кабакам Австро-Венгрии, Прикарпатской Руси, Бессарабии и враждебной Турции. И не только собрать, но уговорить поехать с ним, пробить ангажемент в далёкой России, где люди так же холодны, как и окружающая их природа; и прячут чувства под маской отчуждённости и безразличия в отличие от темпераментных южан. Но вот что странно: эти ходячие манекены, от холёных аристократов до пропойц в кабаках, с ума сходили от цыганского пения, готовы были слушать без конца и платить за это.
Чем притягивали их хрипловатые гортанные напевы? То ли отблеск далёких костров в них чудился, т о ли запах ковылей в степях, то ли тоска по свободе перелётной птицы – ни тебе условностей, ни связей, ни заботы о завтрашнем дне.
«Птичка божия не знает ни заботы, ни труда».
Илья усмехнулся себе в усы над наивностью представлений о цыганской жизни. Кто сказал, что цыгане свободны от связей и денег? А иерархия – она была, есть и будет. Кто сказал, что табор кочует, где Бог на душу положит, а цыган неподотчётен никому? С неба за ним наблюдает Бог, а на земле – барон. И никто не смеет ослушаться ни того, ни другого.
Впрочем, если люди согласны платить за свои заблуждения, то пусть платят! Кто бы был против, только не Илья.
Неожиданно вспомнилось нищее детство – как он месил грязь босиком до самых белых мух, плясал перед торговцами на бессарабских и украинских базарах, спал на сене в продуваемой всеми ветрами кибитке; делил с младшими сестрёнками и братишками сорванный на бегу подсолнух, чтобы клейкими недозрелыми семечками утолить постоянный голод.
Он вспомнил старого скрипача Януша, выделившего маленького Илью из ватаги ребятишек из табора и вложившего скрипку в детские ручонки. Януш прибился к ним где-то под Дебреценом, обошёл вместе с ними Карпаты и остался зимовать в Золочеве под Лембергом. Януша приглашали играть на свадьбы, да и по престольным праздникам тоже, и вскоре местный барон зауважал его более остальных. Да и как было не уважать, если скрипка приносила такие доходы, которые и не снились местным таборянам – кузнецам и конокрадам. И долю в общий котел он вносил немалую!
Вот потому-то никто и не протестовал, когда музыкант удумал испытать местных ребятишек – выстроил всех по ранжиру и заставил каждого петь за ним, в точности воспроизводя незнакомый мотив. Для маленького Ильи это оказалось делом несложным – ему всегда резала ухо малейшая фальшь в пении у костра ли тёплыми вечерами, в церкви ли, а то бывало шарманщик «пускал петуха», отвлекаясь на публику.
Скрипка, ещё хранившая тепло рук Януша, оказалась тяжела для заморыша – Илюша чуть не уронил ее, за что получил резкий удар по пальцам.
- Привыкай! – сказал старик, глядя в полные слез и укоризны глаза мальчика. – Теперь это твоя кормилица, дороже матери, а ты ее на землю бросаешь.
Он и вправду скоро увёз парнишку из семьи, заплатив родителям сто двадцать дукатов.
С тех пор Илья ни разу не встретился с родными, продолжая скитаться по городам и весям со старым Янушем и под его руководством овладевать искусством игры на скрипке. Педагог из старика был никудышный: он часто выходил из себя, кричал и топал ногами, если выводимые Илюшей рулады ему не нравились. Обычно он тут же вырывал из рук ученика смычок и в который раз показывал, как надо. Илья же, понимая детским умом, что Януш хочет передать ему все свое умение, нисколько на него не сердился, а удваивал старание.
Он вспомнил, как встретил свою Марьяну и присох. Её табор остановился возле Ясс, и однажды Яноша и его молодого помощника пригласили поиграть на цыганской свадьбе. Она была сестрой невесты, сидела рядом с родителями и всё время поглядывала на молодого скрипача. Как только все выпили и пошли танцевать, она многозначительно поглядела на Илью и убежала в темноту. Он осторожно последовал за ней.
- А не развести ли нам костёр? - предложил Илья, когда они оказались в мелколесье.
Марьяна кивнула и отправилась за хворостом.
- Заодно и медведей отпугнем, - бросила она через плечо, наклонившись за веткой, - Их в горах видимо-невидимо.
Она ещё что-то говорила, а Илья в это время ломал через колено сухую корягу. Девушка ему нравилась, однако он боялся выдать себя. Сколько нежности в её голосе, словно флейта – так бы и слушал с утра до ночи. Он не сводил глаз с юной цыганки, чьи грациозные движения приводили его в восхищение.
А потом он попросил её погадать.
Марьяна посмотрела ему прямо в глаза и покачала головой.
- Почему? – удивился Илья.
- Ром рому не гадает, - ответила девушка, - ты сам знаешь, что будет дальше.
- Что? – растерялся он
- Старый Януш умрёт, ты сломаешь руку и не сможешь играть, но создашь лучший цыганский хор.
- И всё?
- Нет, Илья, а ещё ты будешь моим мужем.
