Геннадий говорил по телефону так, будто весь мир обязан был слышать каждое его слово. Нина стояла у плиты, помешивала кашу и слушала. Не потому, что хотела — кухня в трёхкомнатной панельке не оставляла выбора.
– Да нормально живём, Володь, – Геннадий развалился на табурете, почёсывая живот через майку. – Нинка дома сидит, я один тяну. Ну а как иначе? Мужик я или нет?
Нина сжала губы. Деревянная ложка замерла в руке на секунду — не больше. Она давно научилась не реагировать. Тридцать два года брака приучили ко многому.
– Зарплата? Ну, нормальная зарплата. На семью хватает. Я ж снабженец, ты знаешь. Начальник отдела. Не последний человек на заводе.
Каша начала пригорать. Нина убавила огонь, сняла кастрюлю. Достала из шкафчика чашку — белую, с облупившейся надписью «Лучшей маме». Андрюшка подарил ещё в школе, давным-давно. Сын вырос, уехал в Москву, работал программистом, звонил по воскресеньям. А чашка осталась. Нина пила из неё каждое утро.
– Ладно, Володь, давай. В субботу жду. Юбилей всё-таки, пятьдесят шесть — не шутка. Ресторан заказал, всё как положено.
Геннадий нажал отбой и уставился на жену.
– Чего молчишь?
– А что говорить?
– Ну, не знаю. Спросила бы, как Володька, как дела у него.
– Как дела у Володьки?
– Нормально дела. Приедет в субботу с Ирой. И Сашка с Леной тоже.
Нина кивнула. Поставила перед мужем тарелку с кашей, положила ложку. Себе налила кофе в свою чашку. Села напротив.
Геннадий ел быстро, шумно, как всегда. Хороший мужик, в сущности. Не пил, не бил, зарплату приносил. Девяносто пять тысяч рублей, начальник отдела снабжения на заводе железобетонных изделий. Гордился этим страшно. А ещё больше гордился тем, что «содержит жену».
Нина отпила кофе и посмотрела в окно. Март выдался серым, мокрым. Рязань нехотя выползала из зимы — грязный снег по обочинам, голые деревья, низкое небо. Через неделю обещали потепление, но пока верилось с трудом.
Она могла бы сказать. Прямо сейчас, за этим столом. Могла бы спокойно произнести: «Гена, я зарабатываю почти вдвое больше тебя». Но не сказала. Как не говорила с тех пор, как стала главным бухгалтером «СтройГрада».
Почему молчала? Нина и сама не всегда могла ответить. Поначалу — берегла его самолюбие. Генин отец, Пётр Васильевич, был мужиком старой закалки. «Баба должна за мужем, а не впереди него» — это Нина слышала на каждом семейном застолье, пока свёкор был жив. Геннадий вырос с этим, впитал, как губка. Для него быть добытчиком означало быть мужчиной. Отними это — что останется?
Нина допила кофе, сполоснула чашку и поставила сушиться.
– Я на работу.
– Давай. Ужин приготовь к семи, я сегодня пораньше буду.
Она не ответила. Просто взяла сумку и вышла.
***
«СтройГрад» занимал четырёхэтажное здание на улице Новосёлов. Строительная компания с оборотом в полтора миллиарда в год, сто двадцать сотрудников, три крупных объекта одновременно. Нина Сергеевна Давыдова работала здесь двадцать три года. Пришла простым бухгалтером, когда Андрюшке было семь. Тихая, аккуратная, внимательная. Директор Виктор Алексеевич ценил её больше, чем половину своих прорабов.
В четырнадцатом году, когда прежний главбух ушла на пенсию, вопрос о замене даже не стоял. Нина приняла дела, как принимала всё в жизни — молча, основательно, без лишних слов. За двенадцать лет — ни одного серьёзного промаха в отчётности, ни одного штрафа от налоговой. Сто восемьдесят пять тысяч рублей в месяц — и каждая копейка заработана.
– Нина Сергеевна, зайдите.
Виктор Алексеевич сидел за столом, заваленным чертежами. Седой, грузный, с вечной ручкой за ухом.
– Годовой отчёт когда будет?
– К пятнице. Осталось свести последний квартал.
– Налоговая не придерётся?
– Не придерётся.
Директор кивнул. Он знал, что если Давыдова сказала — значит, так и будет.
– Хорошо. Ещё вот что. Мне нужна смета по новому объекту на Московском шоссе. Подрядчики прислали свои цифры, но я хочу, чтобы вы перепроверили.
– Сделаю сегодня.
Нина вернулась к себе. Кабинет маленький, но отдельный. Стол, компьютер, шкаф с папками. На подоконнике — фиалка в горшке. Света подарила на восьмое марта.
Света Кузнецова, начальник отдела кадров, сидела в соседнем кабинете. Они дружили пятнадцать лет. Света была полной противоположностью Нины — шумная, прямая, говорила что думала. Иногда это мешало, но чаще — помогало.
Дверь открылась без стука.
– Нин, обедать пойдём? Я тут борщ в контейнере принесла, на двоих хватит.
– Пойдём.
Они сидели в маленькой кухне на втором этаже. Борщ был горячий, густой, с чесночными пампушками.
– Слушай, – Света зачерпнула ложкой, подула. – Ты мне скажи. Твой Геннадий до сих пор друзьям рассказывает, что тебя содержит?
Нина промолчала. Но молчание у Нины было красноречивее любых слов.
– Господи, Нин. Ну сколько можно? Ты главбух компании с миллиардным оборотом. Ты получаешь почти вдвое больше него. Какое «содержит»?
– Света, не начинай.
– Я не начинаю. Я продолжаю. Мы этот разговор ведём пять лет.
– И пять лет я прошу тебя не лезть в мою семью.
Света отложила ложку.
– Нин, я не в семью лезу. Я за тебя переживаю. Ты тащишь на себе всё. Коммуналку платишь ты. Продукты покупаешь ты. Ремонт в прошлом году — ты. Андрею на первый взнос за ипотеку в Москве скинула — ты. А Геннадий сидит и рассказывает, какой он молодец.
– Он не плохой человек.
– Я и не говорю, что плохой. Я говорю, что нечестный. Или слепой. Или и то и другое.
Нина доела борщ, промокнула губы салфеткой.
– Свет, у него отец был… сложный. Для Гены быть кормильцем — это не про деньги. Это про то, кто он есть. Если он узнает, что я зарабатываю больше, что друзья узнают — он сломается.
– А если не узнает — ты сломаешься.
Нина не ответила. Помыла контейнер, вернула Свете.
– Спасибо за борщ.
***
Юбилей Геннадия был назначен на субботу. Ресторан «Берёзка» на Первомайской — зал на двадцать человек, но Геннадий заказал стол на восемь. Вернее, заказала Нина. Позвонила администратору, выбрала меню, внесла предоплату. Двадцать восемь тысяч рублей со своей карты.
Геннадий об этом не знал. Он позвонил в ресторан один раз — уточнить, есть ли в меню стерлядь. Её не было. Геннадий расстроился, но пережил.
В пятницу вечером Нина гладила ему рубашку. Голубую, в тонкую полоску. Геннадий любил эту рубашку, говорил, что в ней выглядит солидно.
– Нин, ты чего наденешь?
– Платье синее.
– Которое?
– То самое. С пояском.
– А, нормально. Слушай, ты Светку свою позвала?
– Позвала.
– Ладно. Только пусть не начинает свои разговоры. Про феминизм и всё такое.
Нина повесила рубашку на плечики.
– Света не феминистка. Она просто говорит что думает.
– Вот это и напрягает.
Нина ничего не сказала. Утюг зашипел паром, и она поставила его на подставку.
Субботнее утро выдалось солнечным. Первый по-настоящему тёплый день за месяц. Рязань просыпалась, улицы блестели лужами, воздух пах сырой землёй и чем-то неуловимо весенним.
Нина встала в семь, хотя столик был заказан на шесть вечера. Сварила кофе, села у окна. Позвонил Андрей из Москвы.
– Мам, с юбилеем папу поздравь от меня. Я ему в обед позвоню, но ты на всякий случай.
– Поздравлю, сынок. Как у тебя?
– Нормально. Работы много. Мам, я хотел спросить… Вы с папой как?
– Хорошо.
– Точно?
Нина улыбнулась. Андрей всегда чувствовал больше, чем видел. Умный мальчик. Тридцать лет, а она до сих пор мысленно говорила «мальчик».
– Точно, Андрюш. Всё хорошо.
Геннадий проснулся к десяти. Бродил по квартире в трусах, пил чай, смотрел что-то в телефоне. К двум часам начал собираться. Долго выбирал между голубой рубашкой и белой, остановился на голубой. Нина помогла завязать галстук.
– Как я?
– Хорош.
– Нинк, серьёзно?
– Серьёзно, Ген. Выглядишь отлично.
Он расплылся в улыбке. В такие моменты Нина видела в нём того двадцатичетырёхлетнего парня, за которого вышла замуж в девяносто четвёртом. Широкоплечий, с ямочкой на подбородке, немного застенчивый. Тогда он краснел, когда говорил ей комплименты. Куда всё делось?
Нет, не делось. Просто спряталось под слоями привычки, усталости, ненужной гордости.
К пяти часам Нина была готова. Синее платье с пояском, серьги-капельки, туфли на невысоком каблуке. Посмотрела в зеркало — ничего, вполне. Пятьдесят четыре года, а спину держала прямо. Бухгалтерия приучила к осанке — попробуй скрючься, когда восемь часов за компьютером.
Такси вызвала Нина. Оплатила тоже.
***
Ресторан «Берёзка» встретил их музыкой и запахом жареного мяса. Зал был светлый, уютный — деревянные панели на стенах, белые скатерти, свечи в подсвечниках. Стол на восемь человек стоял у окна, как Нина и просила.
Первыми пришли Володя и Ира. Володя — одноклассник Геннадия, грузный мужик с усами и раскатистым смехом. Ира — его жена, тихая, незаметная, всегда в тени мужа. Потом появились Саша и Лена. Саша работал мастером на том же заводе, что и Геннадий. Лена преподавала в школе.
Света пришла одна. Она развелась три года назад и, судя по всему, ни секунды об этом не жалела. Выглядела прекрасно — красное платье, яркая помада, глаза с хитрым блеском.
– С юбилеем, Геннадий Петрович! – Света протянула пакет. – Это от меня лично.
– Спасибо, Свет. Проходи, садись.
Расселись. Нина оказалась рядом со Светой, напротив Геннадия. Официант принёс закуски — нарезку, салаты, корзинку с хлебом.
Володя поднял рюмку первым.
– Генка! Пятьдесят шесть — это ещё не возраст. Это разминка. Желаю тебе здоровья, денег побольше и жену свою беречь. За тебя!
Выпили. Заели. Начался обычный ресторанный гул — звон вилок, смех, обрывки разговоров. Геннадий сиял. Он любил быть в центре внимания, любил, когда его слушали, кивали, уважали.
После второй рюмки Саша спросил:
– Ген, как на заводе? Я слышал, новый директор порядки меняет.
– Меняет. Но меня не трогает. Я своё дело знаю. Двадцать лет на снабжении — попробуй меня сдвинь.
– Это точно, – Саша поддержал. – Без тебя завод встанет.
Геннадий приосанился. Нина ковыряла вилкой салат.
– А я вот что скажу, – Геннадий поднялся с рюмкой. – Хочу тост сказать. Не за себя. За жену свою, за Нину.
Нина подняла глаза. Вот сейчас. Она знала, что будет дальше. Слышала этот тост сто раз — на днях рождения, на Новый год, на каждом застолье, где был хотя бы один свидетель.
– Мужики, я вам скажу честно. Жена — это тыл. Нинка моя — золотая баба. Дом на ней, уют, борщи-котлеты. Я прихожу с работы — всё чисто, тепло, ужин на столе. Я свою жену содержу, и горжусь этим. Потому что мужик должен обеспечивать семью. Так меня отец учил, так и живу. За тебя, Нин!
Он протянул рюмку через стол. Все подняли бокалы. Володя загудел: «Правильно! Молодец, Генка!» Саша закивал. Лена улыбнулась вежливо. Ира смотрела в тарелку.
Нина чокнулась, пригубила вино. Поставила бокал. Пальцы чуть дрожали, но этого никто не заметил.
Никто, кроме Светы.
Разговор покатился дальше. Обсуждали цены, дачи, детей. Лена рассказывала про школьную реформу. Володя жаловался на поставщиков. Принесли горячее — свинину на кости с картофельным пюре.
Где-то между горячим и десертом Володя повернулся к Нине.
– Нин, а ты чем занимаешься? Я имею в виду — по дому, понятно, но может, подрабатываешь где?
Нина открыла рот, но Геннадий ответил первым.
– Да куда ей подрабатывать, Володь. Она домом занимается. Я ж говорю — тыл. Ей и так хватает дел. Готовка, уборка, с внуками когда-нибудь будет сидеть.
Нина закрыла рот. Опустила глаза. Вот теперь руки выдали — она стиснула салфетку и убрала их под стол.
Тишина длилась секунду. Может, две. А потом Света положила вилку. Аккуратно, без звука. И заговорила. Голос был ровным, как линейка.
– Геннадий, ты извини, что я в твой юбилей вмешиваюсь. Но я больше не могу это слушать.
Геннадий нахмурился.
– Чего слушать?
– То, что ты тут рассказываешь. Про «содержу жену», про «дом на ней», про «домом занимается».
– А что не так? Нинка, скажи ей.
Нина молчала. Сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в горле.
– Я скажу, раз Нина не будет, – Света откинулась на спинке стула. – Нина Сергеевна Давыдова — главный бухгалтер строительной компании «СтройГрад». Одной из крупнейших в Рязани. Она работает там двадцать три года. Двенадцать из них — главбухом.
За столом стало тихо. Даже Володя перестал жевать.
– И знаешь, Гена, сколько получает главный бухгалтер крупной строительной компании? – Света сделала паузу. – Сто восемьдесят пять тысяч рублей в месяц.
Геннадий побледнел. Нина видела, как кровь отхлынула от его лица — будто кто-то повернул кран.
– Это… – он сглотнул. – Это неправда.
– Это правда. Я начальник отдела кадров в той же компании. Я эти цифры знаю наизусть. Вдвое больше, чем ты получаешь на своём заводе.
– Нина? – Геннадий посмотрел на жену.
Нина подняла глаза. Все эти годы. Все эти годы она молчала, обходила углы, берегла его гордость. Позволяла ему чувствовать себя главным, потому что без этого он не знал, кто он такой. И вот сейчас, в ресторане «Берёзка», при четырёх свидетелях, всё это рухнуло.
– Это правда, Гена, – тихо сказала она.
Стол молчал. Володя смотрел на Геннадия, Ира — на Нину, Саша — в свою тарелку. Лена крутила салфетку. Света сидела прямо, не отводя взгляда.
– Подожди, – Володя прочистил горло. – То есть… Ты всё это время работала? Главбухом?
– Да.
– А Генка говорил…
– Я знаю, что Генка говорил.
Геннадий поставил рюмку на стол. Пальцы побелели на стекле.
– Почему ты мне не сказала?
– Ты знал, что я работаю. Ты всегда знал. Ты просто предпочитал об этом не думать.
Он молчал. Рот приоткрылся, но ни одного слова не вышло.
– Подожди, – Саша поднял руку. – Ген, ты серьёзно не знал, что Нина работает?
Геннадий дёрнул подбородком.
– Знал. Что работает — знал. Но я думал… бухгалтер, ну… Обычный бухгалтер. Небольшая зарплата. Я не думал, что…
– Что жена зарабатывает больше тебя? – Света договорила за него.
– Свет, хватит, – Нина положила руку на стол. – Хватит. Не сейчас.
Света замолчала. Но дело было сделано. Слова висели в воздухе, как дым после выстрела.
Официант принёс торт. «С юбилеем, Геннадий!» — было выведено белым кремом по шоколадной глазури. Торт заказывала и оплачивала Нина. Как ресторан. Как такси. Как квартплату за последние десять лет.
Геннадий посмотрел на торт. Потом на Нину. Потом снова на торт.
– Это тоже ты заказала?
– Да.
Он кивнул. Тяжело, словно голова весила тонну.
– И ресторан?
– Да.
Нина видела, как что-то ломается у него внутри. Не со злостью, не с обидой — с растерянностью. Как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует.
Володя кашлянул.
– Ну… Давайте торт-то порежем. Юбилей всё-таки.
Торт порезали. Ели молча. Разговоры ещё пытались вспыхнуть — Лена спросила что-то про погоду, Саша ответил, — но всё быстро затухало. За столом повисла неловкость, густая, как кисель.
К девяти разошлись. Володя жал Геннадию руку, говорил «Ну ты это, не бери в голову», хлопал по плечу. Саша кивнул и быстро увёл Лену. Света поцеловала Нину в щёку и шепнула на ухо:
– Прости. Но кто-то должен был.
Нина не ответила. Только сжала её руку.
***
Домой ехали на такси. Молча. Геннадий смотрел в окно, Нина — перед собой. Таксист пытался завести разговор, но понял обстановку и замолк.
Квартира встретила их тишиной. Нина разулась, прошла на кухню, поставила чайник. Геннадий стоял в прихожей, будто не мог решить — войти или уйти.
Потом всё-таки вошёл. Снял пиджак, повесил на крючок. Сел на табурет. Тот самый, на котором утром говорил по телефону с Володей.
Чайник закипел. Нина достала две чашки. Обычные, белые.
Налила чай. Поставила перед мужем. Села напротив.
Минуту они сидели молча. Две минуты. Три.
– Ты знал, что я работаю, – сказала Нина. Не вопрос — утверждение.
– Знал.
– Ты знал, что я получаю зарплату.
– Знал. Но я правда думал, что немного. Тысяч тридцать-сорок. Как обычный бухгалтер.
– Обычный бухгалтер — это было давно. Я давно не обычный бухгалтер.
Геннадий обхватил чашку двумя руками — пальцы впились в фаянс.
– Почему ты не сказала?
Нина помолчала.
– А ты бы хотел услышать?
Он не ответил.
– Гена, вспомни. Когда я перешла на должность главбуха, я тебе сказала. Помнишь?
Он нахмурился.
– Помню. Кажется.
– Ты ответил: «Ну и хорошо. Главное, чтоб ужин был вовремя».
Геннадий отвёл глаза.
– Я так сказал?
– Дословно. И я поняла, что тебе неинтересно. Что тебе важно не то, кем я работаю, а то, чтобы дома было всё как прежде.
– Это не так.
– Это так, Гена. Я столько лет рядом с тобой. Знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь.
Он молчал. Потом вдруг спросил — тихо, почти шёпотом:
– Ты меня презираешь?
Нина посмотрела на него. На этого пятидесятишестилетнего мужчину с сединой на висках и морщинами вокруг глаз. На мужа, с которым прожила больше половины жизни. На отца её сына.
– Нет, Гена. Я тебя не презираю. Я тебя люблю. Но мне больно, когда ты говоришь друзьям, что содержишь меня. Когда ты говоришь, что я «домом занимаюсь». Когда ты обо мне рассказываешь так, будто меня нет.
– Я не хотел…
– Знаю, что не хотел. Но получалось именно так. И знаешь, что самое обидное? Не то, что ты присваивал себе мой вклад. А то, что ты меня не видел. Каждый день я встаю в семь утра, еду на работу, свожу балансы, проверяю подрядчиков, разбираюсь с налоговой. А для тебя я — «Нинка, которая дома сидит».
Геннадий стиснул челюсти. На скулах заходили желваки.
– Мой отец… – он начал и осёкся.
– Что отец?
– Отец всегда говорил: мужик — это тот, кто кормит семью. Если не кормишь — ты не мужик. Он с матерью так жил. Мать копейки не зарабатывала, и он этим гордился. Говорил: «Моя жена пальцем не шевелит, потому что я всё могу».
– Я помню, Гена.
– И я… я всю жизнь старался быть как он. Чтобы мне не было стыдно. Чтобы отец, если бы был жив, мог сказать: «Вот мой сын. Настоящий мужик».
Нина почувствовала, как что-то сдвинулось в груди. Не жалость — понимание. Глубокое, выстраданное.
– Гена, твой отец жил в другое время. Тогда это работало. Но мы живём сейчас. И семья — это не соревнование, кто больше зарабатывает. Это команда. А в команде не бывает одного героя.
– Я знаю. Умом знаю. Но когда я сижу с мужиками и вижу, как они смотрят, когда я говорю, что содержу семью… Это как… как будто я чего-то стою.
– Ты и так чего-то стоишь. Без этого.
– Без чего?
– Без вранья.
Слово повисло между ними. Жёсткое, как пощёчина. Но Нина сказала его без злости — с усталостью.
Геннадий закрыл глаза. Сидел так долго. Нина не торопила. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и пропал.
– Мне стыдно, – сказал он наконец. – Не за то, что ты зарабатываешь больше. А за то, что я тридцать два года… Как слепой. Ты была рядом, а я тебя не видел. Ты права.
Нина протянула руку через стол. Накрыла его пальцы.
– Не тридцать два. Первые годы ты видел. Помнишь, как мы ремонт делали в девяносто шестом, когда Андрюшка родился? Ты сам обои клеил, а я держала стремянку с ребёнком на руках. И мы смеялись, потому что обои пузырились.
Геннадий усмехнулся. Коротко, через силу.
– Помню. Обои были ужасные. В цветочек.
– В ромашку.
– Да. В ромашку.
Они помолчали. Но это молчание было другим — не тяжёлым, а тёплым. Как старое одеяло, которое помнит форму тела.
– Нин, я не знаю, как теперь Володьке в глаза смотреть.
– А ты попробуй посмотреть. И сказать правду. Что жена у тебя — умная, сильная, столько лет работает. И что ты этим гордишься.
– Я горжусь?
– А разве нет?
Он посмотрел на неё. Долго. Будто видел впервые.
– Горжусь. Просто раньше не понимал, чем именно.
Нина сжала его пальцы. Он сжал в ответ.
– Ген, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя маленьким рядом со мной. Ты не маленький. Ты — мой муж. Отец нашего сына. Человек, с которым я прожила целую жизнь. Это дорогого стоит.
– Но я же врал. Всем врал.
– Значит, пора перестать. Не ради меня. Ради себя. Потому что ложь — она ведь и тебя разъедала. Я же видела. Ты каждый раз, когда говорил «содержу», потом весь вечер молчал. Как будто внутри что-то не совпадало.
Геннадий убрал руку. Потёр лицо ладонями.
– Не совпадало. Ещё как не совпадало.
– Вот видишь.
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна. За стеклом светились фонари, мокрый асфальт блестел жёлтым.
– Нин, я хочу спросить. Только честно.
– Спрашивай.
– Тебе бывало обидно? По-настоящему? Не просто «ну, неприятно», а так, чтобы до слёз?
Нина помолчала. Долго. И ответила:
– Да. Один раз. Три года назад, на Новый год, у Володи дома. Ты сказал тост: «За женщин, которые ждут нас дома и не задают лишних вопросов». И все мужики засмеялись. А я сидела и думала: завтра мне сдавать годовой отчёт на полтора миллиарда, а мой муж считает, что я варю борщ и не задаю вопросов.
Геннадий обернулся.
– Я помню тот тост. Думал, смешно получилось.
– Тебе было смешно. Мне — нет.
Он подошёл к ней. Сел рядом. Не напротив, а рядом — на соседний табурет.
– Прости, Нин.
Это были простые слова. Два слова. Но он сказал их так, как не говорил ничего за все эти годы — без позы, без напора, без желания казаться кем-то. Просто — прости.
Нина положила голову ему на плечо. Он не отодвинулся.
– Я не хочу развода, – сказала она. – Не хочу скандала. Не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы ты увидел меня. Наконец-то.
– Я вижу, – прошептал он. – Теперь вижу.
Они сидели так, пока чай не остыл. Потом Нина встала, вылила холодный чай в раковину, вымыла чашки. Обычный жест, привычный за годы. Но в этот раз Геннадий встал и взял у неё полотенце.
– Дай, вытру.
Нина посмотрела на него с удивлением. Он никогда не вытирал посуду. За всю совместную жизнь — ни разу.
– Что? – он пожал плечами. – Команда, ты сказала. Значит, пополам.
Она улыбнулась. Первый раз за весь вечер — по-настоящему.
Утром Нина проснулась от запаха кофе. Это было странно. Обычно она просыпалась первой, всегда — даже в выходные, даже в отпуске. Будильник внутри неё не знал слова «выключить».
Она накинула халат и вышла на кухню.
Геннадий стоял у плиты. В трениках, в старой футболке, с помятым лицом. Перед ним стояла турка. Кофе убегал, и Геннадий неуклюже пытался его спасти, хватая турку прихваткой.
– Ген, ты что делаешь?
– Кофе варю. Что, не видно?
– Вижу. Но ты никогда не варил.
– Вот и пора начать. Садись.
Нина села. Посмотрела, как он разливает кофе. Одну чашку — обычную белую — поставил себе. А вторую достал с полки. Белую, с облупившейся надписью «Лучшей маме».
Он налил в неё кофе и поставил перед Ниной. Неловко, чуть расплескав на скатерть.
– Вот. Извини, я не знаю, сколько сахара ты кладёшь.
– Полторы ложки.
– Сейчас.
Он положил сахар. Размешал. Протянул ей чашку.
Нина взяла. Та самая чашка, из которой она пила каждое утро двадцать лет.
– Ген, – сказала она, – я хочу тебе кое-что сказать.
– Что?
– Кофе вкусный.
Он хмыкнул. Сел напротив.
– Нин, я вчера ночью долго думал. И решил.
– Что решил?
– Позвоню Володьке. И Сашке. Скажу как есть. Что ты работаешь, что зарабатываешь больше меня. И что я этим горжусь.
– Ген, тебе не обязательно…
– Обязательно. Ты вчера правильно сказала — ложь разъедает. Я столько лет… сам не замечал, как она меня изнутри точила. А знаешь, что самое глупое?
– Что?
– Мужики бы и так уважали. Володька мне не за зарплату друг. И Сашка. Я сам себе придумал, что без этого «я содержу семью» — я никто. А это неправда.
Нина отпила кофе. Горьковатый, чуть пережаренный — Геннадий явно не рассчитал время на огне. Но это был самый вкусный кофе в её жизни.
За окном светило солнце. Второй тёплый день подряд. Рязань просыпалась, воробьи орали на карнизе, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Обычное мартовское утро. Обычная жизнь.
Только чуть-чуть другая.
– Ген.
– Что?
– Спасибо за кофе.
Он кивнул. И улыбнулся — той самой улыбкой двадцатичетырёхлетнего парня с ямочкой на подбородке. Улыбкой, которую Нина не видела очень давно.
Чашка «Лучшей маме» стояла между ними, тёплая, с облупившейся надписью. Когда-то её подарил маленький мальчик, который верил, что мама — лучшая на свете.
Он и сейчас так считал. Просто теперь об этом знали все.