ВНИМАНИЕ: Данный текст является художественным произведением. Все персонажи, события и организации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными историческими событиями и документами являются случайными. Рассказ не претендует на историческую достоверность и предназначен исключительно для развлекательного чтения.
*Из архива Особого отдела МГБ СССР — Спецхранилище № 13. Дело № Д-7/49. Гриф секретности — «Совершенно секретно. Хранить вечно. Особой важности». Публикуется с сохранением стилистики и орфографии источника.*
*Рапорт лейтенанта госбезопасности Верещагина Д.А. от 15 августа 1949 года. Приложение: протоколы допросов свидетелей (187 листов), акты осмотра мест происшествий (54 листа), заключения судебно-медицинской экспертизы (29 листов), поименный список погибших и пропавших без вести (47 человек), фототаблицы (156 снимков), схематические карты местности (23 листа). Дело закрыто в связи с ликвидацией объекта. Доступ к месту происшествия закрыт бессрочно.*
__________________________________________________________________________________________
Жемчужина Урала
Лето 1949 года выдалось на Урале теплым и солнечным. В ста пятидесяти километрах от Свердловска, среди холмов, покрытых густыми лесами, раскинулся пионерский лагерь «Солнечный». Место было выбрано не случайно — живописная долина, быстрая река, чистый воздух, а главное — удаленность от больших городов и заводов.
Лагерь этот был особым. Сюда привозили детей партийной элиты — секретарей обкомов, наркомов, генералов. Трехразовое питание, отдельные корпуса, бассейн, спортивные площадки, кинозал, библиотека. Вожатые — студенты пединститутов, прошедшие строгий отбор. Охрана — своя, из управления МГБ.
Триста двадцать ребят от семи до шестнадцати лет. Лучшие, самые талантливые, самые перспективные. Будущее страны.
Начальником лагеря был назначен Иван Степанович Ковалев, мужчина пятидесяти лет, с военной выправкой, прошедший войну. Он гордился своим хозяйством и следил, чтобы все было идеально.
И все действительно было идеально до середины июля.
Первая пропажа
Вечером 16 июля вожатая Анна Михайловна Сомова обнаружила, что в корпусе младших мальчиков не хватает одного ребенка. Костикова Сережа, сын заместителя наркома угольной промышленности, не вернулся с прогулки.
— Может, заблудился? — предположила Анна Михайловна. — Лес рядом.
Искать бросились всем лагерем. Обшарили каждый куст, каждый овраг. Нашли только сандалик на берегу реки и маленький носовой платок, аккуратно повешенный на ветку.
— Утонул, — решили взрослые. — Река быстрая, не уследили.
Тело не нашли.
Родителям отправили телеграмму с соболезнованиями. Начальство из области приехало, покивало, пообещало усилить охрану. Через два дня все уехали, и жизнь в лагере вошла в обычное русло.
Свирель
Через неделю пропал еще один мальчик. Володя Горелов, сын секретаря Свердловского обкома. Исчез точно так же — днем, во время тихого часа, когда все дети должны были спать. Нянечка отлучилась на пять минут, а когда вернулась, кровать была пуста.
— Он мне говорил, — вдруг вспомнила одна из девочек, соседка по корпусу, — что слышит музыку. Красивую такую. Когда все засыпают, она играет. И зовет.
— Какая музыка? — спросила вожатая.
— Не знаю. Как дудочка. Свирель. Он говорил, что пойдет искать, откуда она.
Взрослые переглянулись.
В ту ночь никто не спал. Вожатые, воспитатели, охрана — все вслушивались в тишину. И в третьем часу ночи они услышали.
Из леса, со стороны болот, донеслись звуки. Красивая, чарующая мелодия. Она лилась мягко, нежно, проникала в самую душу. Хотелось встать и пойти на нее, пойти туда, откуда она звучит.
Ковалев приказал никого не выпускать из корпусов. Сам с двумя охранниками пошел к лесу. Но чем ближе они подходили, тем тише становилась музыка. А когда вышли к болоту — стихла совсем.
Утром не досчитались еще одного ребенка.
Паника
После третьей пропажи в лагере началась паника. Дети боялись спать, взрослые не знали, что делать. Ковалев отправил срочную телеграмму в Свердловск.
Из области приехала группа — пятеро оперативников во главе с майором Дмитрием Петровичем Лужиным. Люди опытные, прошедшие войну. Поселились в лагере, опросили всех, облазили лес.
— Диверсанты, — предположил Лужин. — Наверняка бандеровцы или кто похуже. Хотят детей похищать, чтобы надавить на отцов.
— Но зачем им дети? — усомнился его заместитель, капитан Рыков.
— А затем. Шантаж. Выкуп. Мало ли.
Решили устроить засаду. Ночью спрятались в лесу у болота, ждали. Ждали до трех часов. И услышали музыку.
Она звучала совсем близко. Красивая, тягучая, манящая. Лужин хотел дать команду, но вдруг почувствовал, что не может пошевелиться. Словно окаменел. Рядом замерли его люди.
Музыка лилась прямо в уши, в голову, в душу. Хотелось только одного — идти на нее, идти и не останавливаться.
Потом музыка стихла. Лужин очнулся, посмотрел на часы. Прошло два часа. А рядом не было капитана Рыкова.
Его нашли утром. Он сидел на кочке посреди болота, с открытыми глазами, и улыбался. Когда его вытащили, он не говорил, только смотрел в одну точку. Через день умер.
Остальные четверо вернулись, но ничего не помнили.
Лужин написал подробный рапорт. В рапорте он честно изложил все: музыку, паралич, пропажу людей. Рапорт ушел в Москву.
Гости из столицы
В Москве рапорт лег на стол начальника 3-го Главного управления МГБ генерал-лейтенанта Волкова. Тот прочитал, перечитал, снял очки и долго протирал их платком.
— Вызывайте Кравцова, — сказал он адъютанту.
Через час в кабинет вошел подполковник Всеволод Андреевич Кравцов. Сорок пять лет, подтянутый, с внимательными серыми глазами и глубоким шрамом на левой щеке — память о партизанском рейде сорок третьего года. В МГБ служил с тридцать восьмого, прошел финскую, войну, после победы два года мотал срок в лагерях как «трофейный офицер» — пока не разобрались и не реабилитировали. После освобождения его не восстановили в старом отделе, а перевели в новую структуру, о которой даже в курилке не говорили.
— Садись, Всеволод, — кивнул Волков. — Дело есть. Необычное.
Кравцов сел, достал папиросу, закурил.
— В Свердловской области, пионерский лагерь «Солнечный». Для детей ответственных работников. Пропадают дети. Местные ничего сделать не могут. Один майор уже свихнулся, второй умер. Читай.
Кравцов взял папку, пробежал глазами. Читал быстро, но въедливо, цепляясь за детали. Музыка по ночам. Парализованные люди. Исчезнувший капитан Рыков, найденный на болоте с улыбкой на лице.
— Сказки какие-то, — сказал он, откладывая папку.
— Сказки, — согласился Волков. — Но дети пропадают. Четверо уже. И фамилии там такие, что завтра мне лично позвонят из ЦК и спросят, почему их отпрыски в болоте тонут.
— Что от меня требуется?
— Поедешь туда. Возьмешь пятерых, кого сам выберешь. Разберешься. Если это диверсанты — найдешь и уничтожишь. Если это... что-то другое, — Волков помялся, — тоже разберешься.
— А если это действительно черти? — усмехнулся Кравцов.
Волков посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты в чертей не веришь, Всеволод. И правильно делаешь. Но в этой стране есть вещи, о которых даже нам с тобой знать не положено. И есть люди, которые с этими вещами работают. Теперь ты будешь одним из них. Выезд завтра.
Кравцов докурил, затушил папиросу.
— Кого брать?
— Кого хочешь. Но чтобы без сопляков. Дело серьезное.
Кравцов задумался на минуту, потом назвал фамилии:
— Лугового. Капитана. Он в разведке под Кенигсбергом работал, следы читает как книгу.
— Некрасова. Он в Минске весь фронт прошел, опыт есть.
— Горелова. Снайпер, нервы стальные.
— Ткаченко. Сержант, из староверов, лес знает, приметы всякие понимает.
— И Верещагина. Молодого, пусть учится.
Волков кивнул.
— Добро. Готовь людей. Через три дня чтобы были на месте.
Кравцов встал, козырнул и вышел.
В коридоре его догнал адъютант.
— Товарищ подполковник, вам пакет.
Кравцов вскрыл конверт. Внутри лежала старая фотография — капитан Рыков, тот самый, что умер после болота. На обороте было написано: «Не верь глазам своим».
— Чушь какая-то, — пробормотал Кравцов, пряча фото в карман.
Но вечером, собирая вещи, он все же положил его в планшет. На всякий случай.
Дед Пахом
Группа Кравцова прибыла в лагерь «Солнечный» через два дня. Выехали затемно, на двух трофейных «виллисах», по разбитым уральским дорогам. Кравцов всю дорогу молчал, курил, смотрел на мелькающие за окном леса.
На месте их встретил измученный начальник лагеря Ковалев. Под глазами синяки, руки трясутся.
— Товарищи, слава богу, что вы приехали. У нас уже пятеро детей пропало. Вожатые отказываются работать, родители звонят каждый день, — затараторил он.
— Стоп, — оборвал его Кравцов. — Давай по порядку. Где пропадали, когда, при каких обстоятельствах. И что за музыку слышали.
Ковалев рассказал все. Кравцов слушал внимательно, не перебивая. Луговой достал блокнот, записывал каждую мелочь. Некрасов крутил в руках карандаш, поглядывая на лес. Горелов стоял у двери, перебирая пальцами ремень автомата. Ткаченко сидел в углу, молчаливый, как скала, и только глаза его внимательно обшаривали комнату. Верещагин, самый молодой, старался держаться уверенно, но видно было, что ему не по себе.
— Местные что говорят? — спросил Кравцов.
— Есть один, — Ковалев понизил голос. — Дед Пахом. Лесник. Он тут всю жизнь прожил. Говорят, знает это место.
— Где найти?
— На кордоне, в пяти километрах отсюда. Только он к себе чужих не пускает. И вообще... странный он.
— Чем странный?
Ковалев замялся.
— Говорят, он еще до революции тут жил. И не стареет. Я сам видел — ему за семьдесят, а двигается как молодой. И глаза... нехорошие глаза.
Кравцов усмехнулся.
— В бога не веришь, а в бессмертных лесников веришь? Веди.
Дед Пахом жил на отшибе, в старой избе, крытой почерневшим тесом. Увидев группу вооруженных людей, не удивился, не испугался. Только кивнул, приглашая в дом.
Внутри пахло травами, сушеными грибами и еще чем-то древним, неуловимым. На стенах висели пучки зверобоя, полыни, чертополоха. В красном углу — иконы, но не обычные, а старые, темные, с незнакомыми ликами.
— Садитесь, гости, — сказал дед скрипучим голосом. — Давно вас жду.
— Откуда знал, что приедем? — спросил Кравцов, садясь на лавку.
— А как не знать, — усмехнулся старик. — Детей уже пятеро утащило. За вами теперь очередь. За всеми, кто сюда сунется.
— Кто утащил?
Дед Пахом долго молчал, жевал губами, потом заговорил:
— Место это, батюшка, древнее. Еще до Романовых тут капище было. Наши предки, староверы, тут молились. Не попам, а старым богам. Лесным, полевым, водяным. А потом, когда пришла новая вера, их стали гнать. Многие ушли в леса, прятались. А здесь, на этом месте, было последнее убежище. В одна тысяча семьсот каком-то году пришли солдаты. Окружили, никого не выпустили. Расстреляли всех. И закопали прямо здесь, в болоте. Говорят, больше трехсот человек. Старики, женщины, дети.
— И что? — спросил Луговой.
— А то. Души их не успокоились. Место это проклятым стало. Люди сюда не ходили. Скот обходил стороной. А в войну, когда лагерь строили, про это забыли. Или не захотели помнить.
— А музыка? — вмешался Верещагин.
— А это он играет.
— Кто?
— Черт, — просто сказал дед Пахом. — Лесной черт. Его еще в старину называли Свирельник. Он на дудочке играет, людей заманивает. Детей особенно. Потому что у детей душа чистая, они идут на его голос. А взрослые реже слышат. Но если услышат — тоже уходят.
— Вы верите в чертей? — усмехнулся Некрасов.
— А ты не верь, батюшка, — спокойно ответил дед. — Ты просто сходи туда ночью. Послушай. А потом расскажешь, веришь или нет.
Кравцов поднялся.
— Спасибо за рассказ, дед. Мы пойдем.
— Идите, — кивнул старик. — Только назад не все вернетесь. Я таких уже много видел. Приходят, уходят. А кто уходит — не возвращается.
— Оптимист ты, дед, — усмехнулся Горелов.
— Я правду говорю, — ответил Пахом. — Вы, главное, если увидите его — не смотрите в глаза. И музыку не слушайте. Затыкайте уши, чем угодно. Иначе пропадете.
На улице Кравцов закурил, посмотрел на своих.
— Ну что, бойцы, верите в чертей?
— Не верим, — в один голос ответили Луговой и Некрасов.
— А я вот после войны много чему верить начал, — тихо сказал Ткаченко. — Бывало такое, что в газетах не напишут.
— Ладно, — Кравцов бросил окурок. — Разберемся. Сегодня ночью идем в лес.
В лесу
Ночь выдалась темная, безлунная. Луговой вел группу по компасу, ориентируясь на карту, которую набросал Ковалев. Лес стоял тихий, безветренный, но тишина эта была неестественной — ни зверей, ни птиц, ни даже шороха листьев.
— Здесь, — сказал Луговой через час, останавливаясь на краю болота. — Дальше только по кочкам.
Болото простиралось насколько хватало глаз — черная вода, гнилые коряги, островки осоки. Где-то вдали ухала выпь, и этот звук казался здесь особенно жутким.
— Рассаживаемся, — скомандовал Кравцов. — Ждем. Никаких разговоров, никаких огней.
Они спрятались в кустах на возвышении, откуда просматривалась большая часть болота. Ждали долго, час, два. Горелов задремал, прислонившись к дереву. Верещагин кусал губы, чтобы не стучать зубами от холода. Ткаченко сидел неподвижно, как каменный.
В третьем часу ночи Некрасов тронул Кравцова за плечо.
— Слышите?
Из глубины болота донеслась музыка. Тонкая, высокая, чистая, как горный ручей. Она лилась мягко, нежно, проникала в самую душу, согревала, успокаивала, звала.
— Затыкайте уши! — шепотом приказал Кравцов, засовывая в уши заранее приготовленные кусочки ваты.
Остальные последовали его примеру. Но музыка проникала даже сквозь вату, даже сквозь ладони, которыми они зажимали уши. Она звучала прямо в голове, не снаружи, а внутри.
А из тумана, стелющегося над болотом, вышел он.
Человек? Нет, не человек. Высокий, худой, с неестественно длинными руками. Одет в какое-то тряпье, похожее на старую рясу. Ног не видно — они скрыты туманом. Лицо бледное, как утопленник, глаза горят зеленым огнем. В руках он держал свирель — длинную, деревянную, из которой лилась музыка.
— Черт, — выдохнул Горелов, забыв про приказ молчать.
Существо повернуло голову на звук. Его глаза встретились с глазами Горелова. И Горелов замер.
Музыка стала громче, настойчивее. Горелов медленно поднялся, шагнул вперед. Лицо его разгладилось, глаза затуманились.
— Стоять! — заорал Кравцов, хватая его за руку.
Горелов не слушал. Он шел на музыку, шел прямо в болото. Сила в нем была нечеловеческая — он вырвался из рук Кравцова и побежал.
— Огонь! — крикнул Кравцов.
Автоматные очереди хлестнули по фигуре в тумане. Пули проходили сквозь нее, не причиняя вреда. Черт даже не вздрогнул. Он продолжал играть, глядя на Горелова.
Горелов добежал до края болота, вошел в воду. Туман сомкнулся вокруг него. Раздался крик — короткий, страшный — и стих.
— Назад! — заорал Кравцов. — Все назад! Отходим!
Они побежали. Некрасов споткнулся о корягу, упал лицом в грязь. Ткаченко рванул его за шиворот, потащил дальше. Верещагин бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу.
Когда они выскочили из леса, уже светало. Кравцов пересчитал людей. Не хватало Горелова. И еще... Ткаченко вдруг покачнулся и упал на колени.
— Ты чего? — наклонился к нему Луговой.
Ткаченко поднял голову. Глаза его были пустыми, лицо застыло в странной улыбке.
— Красиво, — прошептал он. — Как красиво...
И затих.
Верещагин потрогал пульс — нет. Сердце остановилось.
— Что с ним? — спросил Некрасов.
Кравцов посмотрел на Ткаченко, потом на лес, откуда они выбежали.
— Он умер от страха, — сказал он. — Или от музыки. Какая разница.
Они похоронили Ткаченко прямо там, на опушке. Копали быстро, молча, стараясь не смотреть друг на друга. Могилу не обозначили — зачем, если через год здесь все зарастет.
В лагерь вернулись втроем: Кравцов, Луговой, Некрасов и Верещагин. Четверо из шести.
Второй выход
Кравцов долго сидел в отведенной ему комнате, курил одну папиросу за другой, смотрел в одну точку. Луговой и Некрасов молчали, ждали. Верещагин дремал в углу, но вздрагивал во сне.
— Надо искать его логово, — сказал наконец Кравцов. — Там, где он прячется днем. Ночью мы его не возьмем.
— Где искать? — спросил Луговой.
— Дед Пахом говорил про островок в болоте. Старое кладбище. Туда надо идти.
— Это трясина, — покачал головой Некрасов. — Не пройдем.
— Пройдем. У нас другого выхода нет.
Верещагин открыл глаза.
— Я пойду, товарищ подполковник.
Кравцов усмехнулся.
— Куда ж ты денешься, лейтенант. Все пойдем.
Утром они снова были на краю болота. Дед Пахом показал направление — туда, где над черной водой поднимался редкий лес.
— Там остров, — сказал он. — Только дорога одна. По гряде. Не собьетесь — пройдете. Собьетесь — утопнете.
— Проводишь? — спросил Кравцов.
Дед Пахом покачал головой.
— Не могу. Я туда не ходок. Моя миссия здесь — сторожить. Я и так вам больше сказал, чем нужно.
Кравцов не стал спорить. Они пошли сами.
Дорога была адской. Узкая гряда, поросшая осокой, петляла между трясинами. Под ногами хлюпало, чавкало, проваливалось. Раз ступишь не туда — и все, засосет.
Первым шел Луговой — у него был глаз наметанный, он чувствовал, где твердо, а где топь. За ним — Некрасов, потом Верещагин, замыкал Кравцов.
Через час Некрасов оступился. Нога соскользнула с гряды, он упал в черную жижу.
— Держись! — заорал Луговой, протягивая руку.
Некрасов схватился, попытался выбраться, но трясина тянула вниз, жадно, неумолимо.
— Тяни! — крикнул Кравцов, хватая Лугового за пояс.
Они тянули вдвоем, Верещагин подбежал, вцепился в Кравцова. Некрасов уже по грудь ушел в болото, глаза его были полны ужаса.
— Бросайте! — закричал он. — Не вытащите! Скажите моей...
Он не договорил. Трясина сомкнулась над ним.
Луговой рванулся вперед, но Кравцов удержал его.
— Поздно, — сказал он глухо. — Поздно, Дмитрий. Идем дальше.
Они пошли дальше. Вдвоем с Верещагиным. Кравцов и молодой лейтенант.
Логово
Остров поднялся из тумана неожиданно. Небольшой холм, поросший старыми соснами, окруженный со всех сторон болотом. В центре холма зиял провал — вход в пещеру.
— Там, — сказал Кравцов. — Пошли.
В пещере было темно, сыро, пахло гнилью и еще чем-то сладковатым, приторным. Стены были покрыты странными рисунками — люди, звери, пляшущие фигуры. В глубине горел слабый свет.
— Животина какая-то, — прошептал Верещагин, вглядываясь.
В центре пещеры, на груде камней, сидел черт. Свирель лежала рядом. Он не играл, просто сидел и смотрел на них.
— Ну, здравствуй, — сказал Кравцов, вскидывая автомат.
Черт поднял голову. В его глазах не было злобы. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость.
— Зачем ты забираешь детей? — спросил Кравцов.
Черт усмехнулся.
— Они мои, — сказал он. Голос был скрипучий, древний, как сама земля. — Они все мои. Те, кто лежит здесь, в болоте. Триста душ. Триста невинных. Их убили, закопали, забыли. А я их сторож. Я здесь тысячу лет. Я жду, когда они успокоятся. Но они не успокаиваются. Они хотят тепла. Хотят живых. Я даю им живых.
— Ты убиваешь детей!
— Я не убиваю. Я забираю. Они приходят ко мне, и я отдаю их тем, кто ждет. Они становятся частью этого места. Навсегда.
— Мы не отдадим тебе больше никого, — сказал Кравцов.
Черт покачал головой.
— Вы не можете мне помешать. Я здесь хозяин. Я был до вас. Я буду после. А вы — песок, ветер. Пришли и уйдете.
Кравцов выстрелил. Очередь прошила грудь черта. Он даже не вздрогнул.
— Я же говорил, — вздохнул он. — Меня нельзя убить.
Он протянул руку к свирели.
— Беги! — заорал Кравцов Верещагину. — Беги, я прикрою!
— Товарищ подполковник!
— Беги, дурак! Это приказ! Передай в Москву! Пусть запечатывают это место! Пусть никого не пускают!
Черт поднес свирель к губам. Музыка полилась, заполняя пещеру, заполняя головы, заполняя души.
Верещагин побежал. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Музыка звучала в ушах, звала назад, но он бежал. Бежал, пока не выскочил из пещеры, пока не упал на твердую землю.
Очнулся утром. Волосы его были седыми.
Последний выживший
В лагерь он вернулся один. Лугового и Кравцова не было. Луговой утонул в болоте. Кравцов остался в пещере.
Верещагин доложил Ковалеву. Тот слушал, бледнея.
— Выжили только вы? — спросил он.
— Только я.
В ту ночь они эвакуировали всех детей. Срочно, без объяснений. Увезли в другой лагерь, за триста километров.
Верещагин написал подробный рапорт. Рапорт ушел в Москву.
Через неделю на место прибыла группа. Двадцать человек в форме без знаков различия, с тяжелым оборудованием. Старший — полковник, не назвавший своего имени. Он выслушал Верещагина, кивнул.
— Можете быть свободны, лейтенант. Дальше мы сами...
Новая жизнь
Верещагина привезли в Москву в конце августа. Поселили в санатории «Сосны» — закрытом учреждении для тех, кому обычная медицина была уже не нужна. Две недели его кололи успокоительным, поили настоями, водили на процедуры. Врачи пытались вернуть ему сон, но сон не возвращался — стоило закрыть глаза, как в голове начинала звучать музыка. Волосы остались седыми. Врачи разводили руками, записывали в карточку: «нервное истощение, посттравматический синдром, преждевременное поседение волос неясной этиологии».
В середине сентября его вызвали на комиссию. Кабинет был большой, светлый, с портретом Сталина на стене. За длинным столом сидели четверо: полковник медицинской службы, двое штатских с папками и знакомый уже подполковник, который курировал выживших.
— Садитесь, товарищ Верещагин, — сказал полковник-медик. — Есть решение по вашему делу.
Верещагин сел. Руки положил на колени, как учили в училище.
— Медицинская комиссия признала вас негодным к дальнейшей службе в органах. Диагноз: тяжелая контузия, осложненная частичной потерей памяти и нервным истощением.
Верещагин хотел возразить, сказать, что память при нем, что он все помнит, но штатский напротив чуть заметно покачал головой. Верещагин промолчал.
— Однако, — продолжил медик, — для всех официальных инстанций причина такой: при исполнении служебного долга, во время операции по задержанию особо опасной группы коллаборационистов, действовавших в уральских лесах с 1943 года, лейтенант Верещагин Д.А. получил тяжелую контузию в результате взрыва гранаты. Вследствие полученного ранения частично утратил память о событиях последних месяцев. Проявил мужество и отвагу. Представлен к медали «За боевые заслуги».
— Медаль получите вместе с документами, — добавил штатский.
— Но я... — начал Верещагин.
— Вы ничего не помните, — жестко сказал подполковник. — Это официальная версия. Для всех. Для матери, для соседей, для будущей жены. Вы были на спецзадании, ловили бандитов, подорвались. Всех поймали, всех обезвредили. Остальное — военная тайна. Вам понятно?
— Так точно.
Подполковник подвинул по столу тонкую папку.
— Здесь ваши документы. По ним вы — Верещагин Дмитрий Алексеевич, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения, инвалид второй группы. Пенсия назначена — двести рублей ежемесячно, пожизненно. И квартира. В Крыму, в Симферополе. Две комнаты, отдельная. Ордер прилагается. Мебель, хозяйство — все уже там. Билет на поезд до Симферополя вам купят. Отъезд завтра.
— Завтра? — переспросил Верещагин.
— А чего тянуть? Вы свое дело сделали. Теперь живите, радуйтесь. Солнце, море. И помните: никаких разговоров о том, что было. Ни с кем. Даже во сне. Особенно во сне.
— Я помню подписку.
— Это хорошо. — Подполковник встал, протянул руку. — Прощайте, лейтенант. Дальнейшая ваша судьба нас не касается. Живите долго.
Верещагин пожал руку, козырнул и вышел.
На следующий день он сел в поезд Москва — Симферополь. В купе было душно, пахло углем и дорожной пылью. За окном проплывали поля, перелески, полустанки. Верещагин смотрел и не видел. В ушах стояла тишина. Та самая, болотная, ватная, от которой закладывало уши.
Он думал о том, что оставляет за спиной. Пятеро погибших товарищей. Лес, полный мертвых детей. Черт со свирелью, который все еще там, в пещере. И музыку, которую он будет слышать до конца жизни.
Поезд стучал колесами, увозил его на юг, к теплу, к морю, к новой жизни.
В Симферополе его встретил серый, моросящий дождь. Квартира оказалась на окраине, в двухэтажном доме, пахнущем сыростью и кошками. Две маленькие комнаты, кухня с дровяной плитой, вид на пустырь и горы вдалеке.
Верещагин вошел, сел на нераспакованный чемодан и просидел так до вечера. Потом встал, нашел на кухне бутылку водки — видно, позаботились — налил стакан, выпил залпом. Музыка в голове стала чуть тише.
На следующее утро он пошел в военкомат отмечаться, встал на учет, получил продовольственные карточки. Инвалид второй группы, контуженный ветеран, герой, поймавший банду коллаборационистов. Местные смотрели с уважением, соседи помогали с продуктами, участковый заходил раз в месяц проведать.
Верещагин жил тихо, незаметно. Днем гулял по городу, сидел на набережной, смотрел на море. Ночами не спал — слушал тишину. Иногда она заполнялась музыкой. Тогда Верещагин вставал, зажигал свет, садился у окна и ждал рассвета.
Он никому не рассказывал. Ни жене, которую встретил через два года, ни детям, ни соседям. Даже когда напивался с фронтовиками в День Победы и те начинали травить байки о войне, Верещагин молчал. У него была своя война. О ней не расскажешь.
В личном деле Верещагина Дмитрия Алексеевича, хранящемся в архивах Министерства обороны, значится: «Участник ликвидации бандформирований на Урале. Контужен. Награжден медалью „За боевые заслуги“. Уволен по состоянию здоровья. Дальнейшая судьба неизвестна».
В документах Хранилища-13 есть только одна запись о нем: «Верещагин Д.А., лейтенант. Участник операции „Свирель“. Выжил. Комиссован. Подписка о неразглашении подписана. Местонахождение — г. Симферополь. Наблюдение не требуется».
Больше о нем не вспоминали.
Послесловие
Все материалы дела № Д-7/49 «Свирель» были изъяты и засекречены сотрудниками профильного комитета, которые не представились. Все выжившие участники событий — двадцать три человека, включая вожатых, сотрудников лагеря, медицинский персонал санатория «Сосны» и троих местных жителей, общавшихся со следственной группой — подписали подписку о неразглашении государственной тайны сроком на вечно. Подписки хранятся в Хранилище-13, в ячейке 914, вместе с остальными материалами.
Дети, отдыхавшие в лагере «Солнечный» летом 1949 года — все триста пятнадцать выживших — были распределены по разным учебным заведениям под новыми фамилиями. Их настоящие имена и происхождение засекречены. Пятерых, пропавших в болоте, объявили утонувшими во время купания. Родителям отправили соболезнования, гробы с телами не показывали — якобы «сильная деформация после длительного пребывания в воде».
Сам лагерь «Солнечный» был закрыт в августе 1949 года. Территорию оцепили, выставили охрану. Официальная версия для местного населения и родственников: в результате геологических изысканий обнаружены выходы ядовитых болотных газов, делающих пребывание в этом районе опасным для жизни. Доступ закрыт на неопределенный срок.
В 1950 году, всего в семи километрах от лагеря, был организован специнтернат № 3428651 для детей врагов народа. Его построили на месте старого лесоповала, практически у самого болота. Туда свозили детей со всей страны — сирот, чьи родители сгинули в лагерях, или тех, кого нужно было изолировать от общества.
Интернат был режимным, с высоким забором, охраной, строгим распорядком. Дети не имели права покидать территорию. Связь с внешним миром отсутствовала. От ближайшей зоны отчуждения их отделяло всего несколько километров леса.
В июле 1951 года в интернате пропал первый ребенок. Ушел ночью, не вернулся. Искали, не нашли. Начальник интерната написал рапорт, списали на побег.
В июле пропал второй. Потом третий.
К концу года не досчитались двенадцати детей.
Начальник интерната, человек уже немолодой, прошедший войну, написал подробный рапорт в Москву. Описал всё: даты, обстоятельства, странную музыку, которую слышали по ночам некоторые воспитатели. Ответ пришел через месяц. Короткий, на полутора страницах:
«Ваше сообщение получено. Ситуация находится под контролем. Продолжайте наблюдение, выполняйте свои обязанности. С вами свяжутся дополнительно. Подпись. Особый отдел».
Больше с ним никто не связывался.
В июле 1952 года пропало еще двенадцать детей.
В 1953-м — еще двенадцать.
Каждый год, ровно по двенадцать человек. Ни больше, ни меньше. Как по расписанию.
Новые начальники интерната писали рапорты. Им приходили те же ответы: «Ситуация под контролем», «Продолжайте наблюдение», «С вами свяжутся». Никто никогда не связывался.
Воспитатели менялись, начальники интерната получали выговоры, писали новые рапорты, но ничего не менялось. Дети продолжали пропадать ровными партиями — двенадцать в год.
В 1955 году один из воспитателей, бывший фронтовик, потерявший на войне всю семью, не выдержал. Ночью, когда снова заиграла музыка, он вышел за ворота и пошел в сторону болота. Его нашли через три дня. Он сидел на кочке, с открытыми глазами, и улыбался.
В рапорте написали: «погиб при исполнении».
Интернат просуществовал до 1974 года. Двадцать пять лет. Триста детей. Ровно по двенадцать в год, без единого сбоя.
Последний пропал в ночь на 17 июля 1974 года — девочка тринадцати лет. Ее искали две недели, но нашли только сандалик на краю болота.
Интернат закрыли через месяц. Официальная причина: перевод воспитанников в другие учреждения в связи с «реорганизацией системы». Неофициально — всем стало плевать. Детей врагов народа больше не существовало, их место заняли другие «не такие».
В 1951 году, в тридцати пяти километрах от лагеря «Солнечный», геологи нашли богатейшие месторождения золота и алмазов. По всем геологическим картам, их там быть не могло — структура пород исключала наличие таких залежей. Но они были. Разработка их ведется до сих пор.
Местные старики шептались. Говорили, что золото и алмазы — это плата. Плата за души, которые забрал черт. Триста душ за двадцать пять лет. По двенадцать в год. Ровно столько, сколько просили. А кто платил — того не интересовало, чьи это души. Детей врагов народа государство не считало за людей.
Документов, подтверждающих эту версию, нет. Все архивы интерната сгорели в 1974 году при странных обстоятельствах — через месяц после последней пропажи. Официальная причина: неисправность электропроводки. Начальник интерната уволился по состоянию здоровья и уехал в неизвестном направлении.
Зона вокруг бывшего лагеря «Солнечный» до сих пор закрыта для посещения. Охраняется воинской частью. Вышки, колючая проволока, бетонные блоки. Официально — военный полигон, склад боеприпасов. Реально — разработка месторождений, которые кормят не одно ведомство.
В семи километрах, где стоял интернат, сейчас пустырь. Заросший бурьяном, с остатками фундамента и ржавой колючей проволокой. Местные туда не ходят. Говорят, по ночам слышна музыка.
Солдатам, несущим службу на постах, запрещено приближаться к болоту. Нарушивших приказ отправляют в дисциплинарный батальон. Говорят, те, кто служил там больше года, начинают слышать музыку. Красивую, печальную, манящую. Командование меняет личный состав каждые полгода.
Останки детей из интерната не искали. Их слишком много. Триста штук. И они слишком далеко в болоте.
В 1991 году, когда архивы начали рассекречивать, дело № Д-7/49 «Свирель» пытались найти журналисты. Но в описях его не было. Только короткая запись: «Дело № Д-7/49. 1949 год. Изъято. Хранить вечно. Доступ закрыт».
В 2010 году группа независимых исследователей подала запрос на рассекречивание материалов. Запрос отклонен. Заявителям рекомендовано «не интересоваться темами, не имеющими научного обоснования».
Золото и алмазы продолжают добывать. Интерната давно нет. Лагерь зарос лесом. Черт, наверное, все еще там, в пещере, играет на своей свирели. Ждет новых детей. А дети все рождаются. И где-то там, в семи километрах, снова строят интернаты. Под другими названиями. Для других «не таких».
__________________________________________________________________________________________
*Из описи Хранилища-13:*
Ячейка 914. Опись № 31. Дело № Д-7/49 «Свирель».
Гриф: «Совершенно секретно. Хранить вечно. Особой важности».
Содержимое ячейки:
- Личные вещи погибших сотрудников:
Подполковник Кравцов Всеволод Андреевич — удостоверение, часы (остановились в 3:40), наградной пистолет «ТТ».
Майор Луговой Дмитрий Федорович — командирский планшет, компас (стрелка не показывает север), обручальное кольцо.
Капитан Некрасов Алексей Викторович — полевой дневник (последняя запись от 15 августа 1949 года: «Идем в болото. Если не вернусь — знайте, оно существует»).
Старший лейтенант Горелов Сергей Павлович — снайперская винтовка (номер спилен, происхождение не установлено), фотография матери.
Сержант Ткаченко Павел Ильич — нательный крест старообрядческого образца, залитый в смолу, солдатский медальон. - Фототаблицы — 156 снимков. Лагерь «Солнечный» до событий, болото днем и ночью, вход в пещеру, рисунки на стенах, тела погибших сотрудников. Доступ к фотографиям ограничен в связи с высоким психотравмирующим воздействием.
- Аудиозаписи — 4 пленки, датированные 1955, 1963, 1971 и 2008 годами. На всех записях зафиксирована музыка, идентичная по тембру и ритмическому рисунку. При прослушивании вызывает головную боль, тошноту, галлюцинации. Хранить в свинцовом контейнере с двойными стенками.
- Список пропавших детей — 305 человек:
5 детей из лагеря «Солнечный» (июль-август 1949 года)
300 детей из специнтерната № 3428651 (1951-1974 годы, по 12 человек ежегодно). Все пропавшие объявлены «утонувшими», «сбежавшими» или «погибшими при невыясненных обстоятельствах». Уголовные дела закрыты. Розыск прекращен. - Геологические отчеты — 18 томов. Материалы разведки и разработки месторождений золота и алмазов в районе 35 км от лагеря «Солнечный». Первые отчеты датированы 1976 годом. Все документы имеют гриф «Совершенно секретно. Особой важности». Добыча ведется круглогодично, объемы не разглашаются.
- Переписка с Особым отделом — подборка ответов на запросы начальников интерната. Все ответы идентичны: «Ситуация под контролем», «Продолжайте наблюдение», «С вами свяжутся». Никаких дальнейших указаний не поступало.
- Документы специнтерната № 3428651 — 12 папок. Личные дела сотрудников, списки воспитанников, акты о пропажах. Последний документ датирован июлем 1974 года. Дальнейшая судьба интерната не прослеживается. Здание сгорело в августе 1974 года, остатки снесены.
- Картографические материалы — 23 листа. Топографические карты местности с нанесенными маршрутами следования групп, местом обнаружения пещеры, границами зоны отчуждения, расположением интерната (7 км от лагеря) и рудников (35 км). Все карты имеют гриф «Секретно».
Примечание особого отдела:
Объект законсервирован бессрочно. Наблюдение ведется круглосуточно в радиусе 15 км от эпицентра. Разработка месторождений продолжается под контролем ведомства.
Связь между пропажами 300 детей из интерната и началом разработки месторождений через два года после прекращения этих пропаж не является предметом официального расследования. Все материалы по данному вопросу изъяты и хранятся в ячейке 914.