– Вера Михайловна, к вам гостья.
Это сказала соседка. Сказала голосом таким, будто сообщала о пожаре. Или о чём-то похуже пожара.
Я вышла на крыльцо.
У калитки стояла женщина. Лет сорока пяти, в бежевом пальто, с сумкой которую я бы не смогла себе позволить. Смотрела на дом так, как смотрят на недвижимость перед покупкой. Изучающе. Без интереса к людям внутри.
– Галина, – сказала она. Не «здравствуйте». Просто имя. Как визитка.
Я поняла кто это.
Николай привёл её. Сам не вышел. Стоял за занавеской в своей половине. Я видела тень.
Двадцать два года я прожила в этом доме. Двадцать два года — это не срок. Это жизнь. Половина жизни. Здесь родился наш сын. Здесь умерла моя мама. Здесь я посадила все яблони в саду, и они уже третий раз плодоносят без меня, вернее, без нас обоих, потому что суд разделил дом пополам и теперь яблони ничьи.
Я сказала:
– Проходите.
Она прошла.
Начну с начала. Хотя начало — оно такое, что и не скажешь где.
Может, начало — это когда я узнала про Галину. Случайно. Нашла в его телефоне переписку. Не искала, он сам оставил. На кухонном столе. Экраном вверх.
Прочитала первые три строчки и поняла всё.
Было это три года назад. Я тогда не плакала. Не кричала. Сидела за тем же кухонным столом и смотрела в окно на яблони. Долго смотрела.
Потом встала. Поставила чайник.
Он пришёл домой в половине одиннадцатого. Я сказала: «Нам надо поговорить». Он сказал: «Давай завтра, я устал». Я сказала: «Сегодня».
Поговорили.
Через полгода я подала на разрыв брака.
Он был уверен что я не подам. Двадцать два года вместе, куда я денусь? Некуда. Возраст. Привычка. Дом. Совместно нажитое.
Подала.
Суд шёл восемь месяцев. Дом делили ещё дольше. Отдельные входы. Отдельные счётчики. Общий коридор, по решению суда совместное пользование, два раза в неделю каждый. Смешно. Но так в бумагах.
Я думала, разъедемся и всё. Каждый своей жизнью.
Николай думал иначе.
Первые три месяца после раздела он ходил через мою половину. Просто так. «Забыл ключи», «проверить трубы», «там мой инструмент». Инструмент который там никогда не лежал.
Три раза в неделю. По расписанию которое он сам же составил в голове.
Я молчала. Закрывала за ним дверь. Продолжала жить.
А потом появилась Галина.
Он думал, это будет удар. Последний аргумент. Смотри, мол, Вера: я не один. У меня новая жизнь. На твоих глазах. В твоём — нашем — доме.
Она пришла в субботу. В том самом бежевом пальто.
Я открыла дверь. Позвала на чай.
Она не ожидала. Это было видно по тому как она держала сумку, двумя руками, у живота. Как будто я могла отобрать.
Мы сели на кухне. Я поставила две чашки. Налила. Поставила варенье, вишнёвое, своё.
Она молчала. Я молчала.
Потом она сказала:
– Он говорил вы будете скандалить.
– Угу, – сказала я.
– Не скандалите.
– Не вижу смысла.
Она посмотрела на варенье. Взяла ложку.
– Вкусное, – сказала она.
– Своя вишня.
– Вижу.
Николай так и не вышел из своей половины. Ждал скандала. Скандала не было.
Раунд первый. Она пришла, и осталась
Галина стала приходить.
Сначала с Николаем. Потом одна. Говорила: «Зашла за вещами». Вещей никаких не было. Просто заходила. Садилась. Пила чай.
Я не гнала.
Постепенно я начала понимать кое-что. Галина не победительница. Галина такая же. Только но при этом того же Николая.
Она рассказала. Не сразу. По кусочкам. За несколько недель.
Он обещал ей что «всё решит». Что дом продадут и разделят. Что Вера «давно согласна уехать». Что они поженятся «как только всё утрясётся».
Ничего из этого не было правдой.
Она снимала квартиру. Восемь месяцев снимала. Ждала. Он приезжал по привычному расписанию, те же самые три раза в неделю что ходил через мою половину. Я потом посчитала: он делил время ровно пополам. Математически точно.
– Он говорил вы его выжили из дома, – сказала она однажды.
– Суд его выжил, – сказала я. – Решением от марта прошлого года.
Она помолчала.
– Я видела его машину у вашего крыльца в пятницу. В одиннадцать вечера.
– Заходил за инструментом.
– Каким инструментом.
– Хорошим вопросом.
Она посмотрела в окно. На яблони.
– Красивый сад.
– Сажала двадцать два года.
Она не сказала ничего. Но что-то в её лице переставилось.
Мы сидели ещё с полчаса. Я убрала со стола. Она помогла, не спрашивая, просто взяла тарелки и отнесла к мойке. Николай ни разу за двадцать два года не убрал со стола.
Я об этом не сказала. Она, наверное, и без слов поняла, потому что мыла тарелки молча, очень аккуратно, как моют чужое.
– Я приду в следующую субботу? – спросила она у порога.
Я не ожидала вопроса. Обычно не спрашивают, просто приходят или не приходят.
– Приходите, – сказала я.
И она пришла. В следующую субботу. И в ту что после.
Николай смотрел в окно.
Раунд второй. Война за воду
В феврале Николай перекрыл воду.
Общий стояк в его части дома. Это тоже было прописано в решении суда, с обязательством «обеспечить бесперебойное водоснабжение второй части». Но бумага бумагой.
Пятница вечером. Я открываю кран, ничего.
Позвонила ему.
– Авария, – сказал он. – Жди.
– Какая авария.
– Техническая.
Ждала до воскресенья. В воскресенье вечером позвонила в аварийную службу. Они приехали. Посмотрели. Сказали: «Вентиль перекрыт вручную. Кто-то закрыл».
Составили акт.
Я позвонила в ЖКХ, там у меня уже был знакомый инспектор, после первых трёх «случайных» перекрытий познакомились. Он приехал на следующий день. Осмотрел. Подписал.
Галина в тот день была у меня. Она грела воду в кастрюле, помогала. Три дня мы грели воду в кастрюлях.
– Он так делал раньше? – спросила она.
– Впервые, – сказала я. – Обычно инструментом.
Она хмыкнула. Первый раз за все наши разговоры.
В понедельник утром воду дали. Николай сказал что «само починилось».
Мы подали жалобу в жилинспекцию. Обе. Двумя подписями.
Он не ожидал двух подписей.
Когда инспектор позвонил ему, я слышала через стену. Голос у Николая изменился. Стал другой. Не тот которым он говорил со мной двадцать два года. Тихий. Почти вежливый.
Галина сидела у меня и слышала тоже.
– Он так со мной разговаривает, – сказала она. – Всегда. Этим голосом.
– Знаю.
– А с тобой?
– Раньше тоже. Потом перестал стараться.
Она посмотрела на стену. Потом на меня.
– Сколько это продолжалось у тебя. До развода.
– Долго. Лет пять, точно. Может больше.
Она кивнула. Медленно. Как будто считала что-то в уме.
Пять тысяч рублей, штраф который выписала жилинспекция. Небольшие деньги. Но он их заплатил.
И три недели не перекрывал ничего.
Мы с Галиной в те три недели пили чай каждую субботу. Говорили о разном. О детях, у неё сын, у меня тоже. О работе. О садоводстве, она оказалась никудышным садоводом, смеялась сама над собой.
Николай смотрел в окно.
Раунд третий. Гости через мою кухню
Это случилось в марте.
Николай пригласил гостей. Человек восемь. Его друзья, его родня, я видела машины у дома. Слышала голоса.
В десять вечера, стук в мою дверь.
Открываю. На пороге Николай и за ним вереница людей.
– Мы через тебя, – сказал он. – Наш вход со стороны огорода, там грязь.
Я смотрела на него.
– Нет, – сказала я.
– Вера, не начинай.
– Вход у тебя со стороны огорода. Дорожку не постелил, твои проблемы.
– Там гости.
– Вижу.
Люди за его спиной молчали. Кто-то смотрел в телефон. Кто-то на мои тапочки.
– Ты в своём уме? – спросил он.
– В своём, – сказала я. И закрыла дверь.
Они пошли через огород. Я слышала как чавкает земля. Потом голоса на его половине. Потом музыку.
Галина узнала на следующий день. Засмеялась. Первый раз по-настоящему засмеялась.
– Он мне сказал что ты сама открыла и пустила. Сказал, «Вера получается подобрела».
– Угу, – сказала я.
– Он врёт мне каждый день.
– Я знаю.
Она помолчала.
– Я тоже начинаю знать.
Раунд четвёртый. При гостях
Апрель. Суббота.
Те же гости, или другие, не поняла. Голоса за стеной. Потом отчётливо голос Николая:
«Это она меня выжила. Сама в доме, а мне угол. Женщина одна, ей зачем столько места. Я говорю, давай разменяем, она уперлась».
Дальше что-то неразборчиво. Смех.
«Двадцать два года прожили, она всё под себя подгребла. Адвокатов наняла, суды. Я теперь в собственном доме гость».
Я сидела на своей кухне.
Руки держали чашку. Чашка была горячая. Я это чувствовала, тепло, и больше ничего.
Галина пришла через час. Без звонка. Просто пришла. Лицо другое.
– Я слышала, – сказала она.
– Что именно.
– Всё. Я была там. Он говорил это при мне. При гостях. При мне.
Она поставила на стол свою сумку. Ту самую, бежевую.
– Он сказал им что ты «сидишь одна и жируешь». Что у него с тобой «всё давно по-хорошему». Что он помогает тебе с коммуналкой.
Я не ответила.
– Он должен тебе восемьдесят тысяч за коммуналку общей части. Я видела квитанции. Он мне показывал, хвастался что «договорился». Ни о чём он не договорился. Просто не платил.
– Я знаю, – сказала я.
– Ты молчишь.
– Пока.
Она посмотрела на меня. Долго.
– Пока — это до когда.
– До подходящего момента.
Потом она встала. Подошла к окну. Яблони уже цвели, поздно в тот год, но зато буйно, белым до самой макушки.
– Красивые, – сказала она.
– Да.
– Он говорил мне что яблони посадил сам. Ещё до вас.
Я ничего не сказала.
– Ты молчишь потому что не хочешь спорить. Или потому что привыкла.
– И то и другое, – сказала я.
Она повернулась.
– Я больше не буду с ним. Я это решила сегодня. Там, при гостях, когда он говорил. Я смотрела на его лицо. Оно было довольное. Он рассказывал про тебя и был доволен. Как будто это его лучшая история.
– Это его лучшая история, – сказала я. – Он её всем рассказывает.
– Ты знала?
– Догадывалась.
Она взяла пальто со спинки стула.
– Подходящий момент, – сказала она. – Ты говорила, подходящий момент. Я хочу быть рядом. Когда будет момент.
Я посмотрела на неё. Женщина которую привели чтобы сделать мне больно. Сидит на моей кухне. Пьёт мой чай.
– Хорошо, – сказала я.
Раунд пятый. Последняя капля
Это была мелочь.
Самая обыкновенная мелочь.
Середина мая. Я вышла утром в сад, полить рассаду. Мои грядки на моей стороне участка. Шланг общий, по решению суда.
Шланга не было.
Просто не было. Там где он лежал, пусто.
Я обошла участок. Нашла шланг у его крыльца, смотанный в кольцо. Аккуратно. Как будто всегда тут и лежал.
Я стояла и смотрела на этот шланг.
Не на восемьдесят тысяч долга. Не на три дня без воды. Не на «она меня выжила» при гостях.
На шланг.
Пальцы сжались.
Стояла долго. Птицы пели. Где-то в саду жужжало что-то. Обычное майское утро, каких было сотни за эти двадцать два года. Сотни утр с этим человеком рядом, под одной крышей. И вот теперь, шланг у его крыльца.
Шланг.
Я взяла его. Отнесла на место. Смотала, положила там где лежал. Руки не дрожали. Всё внутри было очень тихо.
Зашла в дом. Сняла перчатки. Налила воды из-под крана.
Позвонила Галине.
– Он взял шланг.
– Что?
– Общий садовый шланг. Просто взял и переложил к себе.
Пауза.
– Вера.
– Да.
– Ты всё ещё помнишь про Марину?
Марина — это была новая. Не Галина. Следующая. Николай завёл её два месяца назад. Молодая, лет тридцать пять. Работает в его же конторе. Галина узнала случайно. Рассказала мне.
– Помню, – сказала я.
– Она хочет за него замуж.
– Знаю.
– Она не знает ничего.
– Тоже знаю.
– Ты думаешь о том же о чём я.
Я посмотрела в окно. На сад. На яблони. На то место у его крыльца где лежал шланг.
– Думаю.
Мы помолчали. Секунд десять, наверное.
– Когда? – спросила Галина.
– Скоро, – сказала я.
Мы встретились с Мариной в кафе.
Галина написала ей, сказала что может рассказать «кое-что важное о Николае». Марина пришла. Насторожённая, в хорошем пальто, с телефоном в руке, снимать, наверное, на случай если что.
Мы не скандалили. Не плакали. Не тянули за рукав.
Мы просто рассказали.
Галина рассказала про восемь месяцев ожидания. Про обещания продать дом. Про то как он делил время ровно пополам, математически точно, между двумя адресами.
Я рассказала про долг. Восемьдесят тысяч за общую коммуналку. Показала квитанции. Показала акт от жилинспекции, три дня без воды. Показала решение суда и то что по нему не исполнено до сих пор.
Марина слушала. Сначала с каменным лицом. Потом с другим. Потом взяла телефон и убрала в сумку.
В конце она сказала только:
– Он говорил что вы обе сумасшедшие.
– Мы, – сказала Галина.
– Бывает, – сказала я.
Марина ушла. Не попрощалась.
Прошло три месяца.
Николай живёт на своей половине. Один.
Марина больше не приезжает. Он не объяснял, просто перестала. Мы с Галиной видели её один раз, в магазине. Она кивнула. Мы кивнули.
Долг он начал выплачивать. По частям. Без слов.
Шланг лежит там где должен.
Со мной он не здоровается. Галина уехала, сняла другую квартиру, в другом районе. Иногда звонит. На прошлой неделе звонила: говорит, познакомилась с кем-то, хорошим.
Я рада.
Мы с ней не подруги, не то слово. Просто два человека которые оказались в одном месте в нужный момент. Которые посмотрели друг на друга и поняли.
Он думал что мы будем воевать. Между собой. А мы не стали.
Я сплю спокойно. Первый раз за долго.
Но один вопрос не даёт покоя.
Мы правильно сделали, рассказали Марине всё? Или опустились до его уровня?