Я, Аркадий Павлович, на днях отметил свой шестьдесят девятый год. Сижу сейчас на кухне своей «сталинки» в Воронеже, на улице Кольцовской, смотрю, как за окном суетятся люди, и чувствую себя так, будто меня по ошибке засунули в чужой, изрядно поношенный костюм.
Вся моя так называемая «взрослая» жизнь кажется мне каким-то затянувшимся маскарадом. Я работал архитектором в проектном институте, серьезно хмурил брови над чертежами, защищал проекты перед комиссиями в серых пиджаках, даже завел себе солидные часы «Полет» в позолоченном корпусе. Я воспитывал сына Ромку, учил его жизни, давал советы, которые сам считал надуманными. Я играл роль ответственного гражданина, мужа, отца, а потом и деда. Но всякий раз, когда я надевал этот свой «солидный» костюм, я чувствовал себя ребенком, который влез в отцовские ботинки. Я смотрел на своих коллег, на этих степенных мужчин, и думал: «Боже, неужели они действительно такие серьезные? Неужели им правда интересно обсуждать марку бетона и съезды партии?». А сам ждал вечера, чтобы закрыться в гараже, выпить пива «Жигулевское» из банки и послушать Led Zeppelin на проигрывателе «Радиотехника-001», пока никто не видит моего истинного лица.
Самое жестокое испытание — это утренний ритуал умывания. Пока я нахожусь в мире снов, мне всё еще двадцать пять. Во сне я бегу по цветущему лугу под Павловском, мои легкие работают как кузнечные мехи, а сердце бьется ровно и мощно, не требуя таблеток «Эналаприла». Но вот я открываю глаза, чувствую, как затекла шея на ортопедической подушке, и иду к зеркалу. И оттуда на меня смотрит... мой дед, Павел Кузьмич. Тот же прищур, те же глубокие борозды у рта, та же поредевшая шевелюра. Я замираю, вглядываясь в эти черты, и хочу закричать: «Где Аркаша?! Куда вы дели того парня в кедах?!». Но зеркало не отвечает. Оно бесстрастно фиксирует энтропию. Я поправляю очки в роговой оправе и медленно бреду на кухню, стараясь не кряхтеть, чтобы не расстраивать Галочку, которая тоже превратилась в тихую старушку в уютном халате, хотя для меня она всё еще та девчонка с танцплощадки в «Ветряке».
Мой дух — это бунтарь в косухе, запертый в клетке из остеопороза и катаракты. Это диссонанс, от которого можно сойти с ума. Я до сих пор, проходя мимо музыкальных магазинов, заглядываюсь на электрогитары «Fender», хотя мои пальцы уже не слушаются меня так, как раньше. Я хочу купить себе яркий свитшот с каким-нибудь дурацким принтом, но покупаю серый джемпер «на молнии», потому что так «прилично» для моего статуса. Статус — вот еще одно проклятие. В шестьдесят девять лет ты обязан быть мудрым, спокойным, степенным. А я хочу орать песни «Машины времени» под окнами, хочу влюбиться так, чтобы искры из глаз, хочу рвануть на старом «Опеле Кадетт» в Крым, не думая о том, хватит ли мне лекарств на дорогу. Старость — это юридическая ловушка. Тебя признают недееспособным в плане радости, вешают на тебя ярлык «пенсионер» и ждут, что ты будешь тихо доживать свой век, обсуждая цены на лекарства в аптеке на проспекте Революции.
Особенно остро я чувствую это предательство времени, когда встречаюсь со своими старыми друзьями. Мы собираемся в гараже у Генки «Шурупа», жарим мясо, пьем водку «Столичная», и на мгновение нам кажется, что ничего не изменилось. Мы шутим теми же сальными шутками, называем друг друга кличками — «Болт», «Свая», «Крендель». Мы — банда. Мы — те самые пацаны, которые сорок лет назад гоняли на «Иж-Юпитер-3» и не боялись ни черта, ни милиции. Но стоит кому-то из нас попытаться встать за солью и издать этот характерный стариковский звук — полувздох-полустон — как морок рассеивается. Мы видим друг друга: лысеющих, грузных, с одышкой и трясущимися руками. Мы — тени тех, кем мы были. И это невыносимо горько. Мы играем в пацанов, но сцена уже пуста, а зрители давно ушли домой. Смех наш теперь звучит тише, а разговоры о женщинах всё чаще сменяются дискуссиями о том, какой тонометр марки «Omron» точнее измеряет давление.
Я так и не успел повзрослеть внутри. Вся моя жизнь прошла как один длинный черновик. Я всегда думал: «Ну, сейчас я поработаю, сейчас подниму Ромку, сейчас построю дачу в Шилово, а потом — вот тогда я начну жить для себя. Тогда я стану тем, кем хотел». Но «потом» наступило внезапно, в виде пенсионного удостоверения и СМС от пенсионного фонда. Беловик закончился, так и не начавшись. Оказалось, что те холодные ночи в командировках в Липецке, те споры на кухне под сигаретный дым сигарет «Космос», те поездки на «Сивке» (нашей первой «копейке») — это и была та самая жизнь. А я всё ждал какого-то особого сигнала, какой-то торжественной фанфары. Старость подкралась ко мне не с мудростью, а с пониманием того, что я — всё тот же испуганный мальчишка, который просто научился очень хорошо притворяться взрослым.
Недавно сын Ромка привез мне новые кроссовки — яркие, белые «New Balance». «Пап, они удобные, в них подошва мягкая, специально для долгих прогулок», — сказал он с той покровительственной нежностью, с которой обычно говорят с детьми. Я надел их, посмотрел на свои ноги и вдруг почувствовал такой прилив ярости и радости одновременно! Я не хочу «удобно». Я хочу «круто». Я хочу, чтобы эти кроссовки несли меня на дискотеку «Кому за...», нет, лучше просто на дискотеку, где гремит музыка, которую я не понимаю, но под которую еще бьется мой внутренний ритм. Я чувствую себя гонщиком формулы-1, которого посадили на садовую тачку. Мотор внутри ревет, выдает тысячи оборотов, жаждет адреналина, а тачка скрипит, разваливается и едва катится по гравию. Моя душа — это мощный двигатель «V8», установленный в кузов старого «Запорожца» ЗАЗ-968М.
Это великое одиночество — быть молодым в теле старика. Окружающие видят в тебе только «дедушку», «пожилого человека», «ветерана». Они не знают, что внутри тебя бушует шторм, что ты всё еще способен на безумства, что ты всё еще хочешь покорять вершины. Они вежливо уступают тебе место в автобусе марки «ПАЗ», а ты хочешь крикнуть: «Не надо! Я еще могу подтянуться на турнике десять раз!». Правда, потом ты вспоминаешь, что последний раз подтягивался в девяносто втором на школьном стадионе, и молча садишься, глядя в окно на проплывающий мимо Воронеж. Старость — это клетка, сделанная из твоих собственных воспоминаний и чужих ожиданий. И ключ от этой клетки потерян где-то в лабиринтах памяти, между первым поцелуем и первым заявлением на отпуск в отделе кадров.
Я вспоминаю, как мы с Галочкой в восемьдесят первом году купили наш первый телевизор «Рубин-714». Он был тяжелый, как танк, и мы тащили его вдвоем на третий этаж. Мы смеялись, мы были полны сил, мы чувствовали себя бессмертными. А сейчас я боюсь поднять пятилитровую баклажку воды «Липецкий бювет», чтобы не «стрельнуло» в паху. Эта физическая деградация — самое унизительное, что может случиться с мужчиной. Твой разум всё еще генерирует идеи, твое сердце всё еще жаждет приключений, а руки дрожат, когда ты пытаешься вдеть нитку в иголку. Ты превращаешься в наблюдателя, в пассивного зрителя собственной жизни, который сидит в первом ряду и видит, как на сцене выступают другие — молодые, дерзкие, пахнущие парфюмом «Egoiste Platinum», а не мазью «Вишневского».
Иногда я закрываю глаза и представляю, что я нахожусь на палубе теплохода «Александр Пушкин», идущего по Волге. Ветер бьет в лицо, пахнет речной водой и мазутом, а по радио играет «Абба». Я молод, я красив, у меня впереди целая вечность. В этом воображаемом мире нет болезней, нет очередей в Сбербанк, нет необходимости считать копейки до следующей пенсии. И в этом мире я остаюсь навсегда. Но реальность безжалостна. Она пахнет жареным луком из соседней квартиры и хлоркой из подъезда. Она заставляет меня надевать шерстяной пояс на поясницу и пить рыбий жир в капсулах.
Но знаете что? Я решил, что не дам этому телу окончательно победить мой дух. Пока мой внутренний Аркаша еще спорит с Галочкой из-за того, какую передачу смотреть, пока он хочет слушать старый винил фирмы «Мелодия» и засматривается на новые модели «Теслы», проезжающие по Кольцовской, я не сдаюсь. Пусть зеркало врет, пусть суставы протестуют — я буду носить эти белые кроссовки, я буду пить свой чай с каплей коньяка и я буду верить, что мой «Иж» в моих снах всё еще заводится с первого пинка. Моя душа застряла в теле двадцатилетнего, и это, пожалуй, самый прекрасный и мучительный дар, который я получил от судьбы. Мы не стареем, ребята. Мы просто обрастаем опытом и морщинами, как старые корабли — ракушками и ржавчиной. Но под этим слоем ракушек — всё тот же крепкий стальной корпус и всё тот же капитан, который всё еще мечтает о великих географических открытиях.
Я вспоминаю, как мой отец, Павел Кузьмич, в свои семьдесят лет любил сидеть на лавочке и чистить перочинным ножом яблоко. Я тогда смотрел на него и думал: «Ну вот, дед совсем старый стал, ему ничего не нужно». Как же я ошибался! Теперь я понимаю, что он чувствовал то же самое. Он тоже был пацаном внутри, просто его маска была еще более суровой и молчаливой. Мы все — актеры в этом странном театре времени, и наша главная задача — доиграть свою роль так, чтобы самому не было скучно в антрактах. Старость — это не повод для уныния, это просто смена жанра: из приключенческого боевика мы переходим в философскую драму с элементами комедии.
Смеркается. Над Воронежем зажигаются огни. Галочка зовет ужинать — наверное, опять сделала тефтели с рисом, как я люблю, и открыла баночку соленых огурцов «Дядя Ваня». Я тяжело встаю с кресла, поправляю ветку герани на подоконнике и улыбаюсь своему отражению в темном стекле. Пусть впереди не так много «потом», но у меня есть это драгоценное «сейчас». И в этом «сейчас» мне всё еще двадцать, я всё еще ношу в душе свои джинсы «Montana» и я всё еще жду, когда начнется мой самый главный, самый настоящий праздник. Живите на полную громкость, пока ваш внутренний пацан еще просит добавить басов в этой жизненной симфонии. Не экономьте на эмоциях, не прячьте свой хрусталь в шкафу и никогда не соглашайтесь на ортопедические туфли, если ваша душа просит кеды.
Ваш Аркадий Павлович.