Знаете, что самое ужасное в попадании в викторианскую эпоху? Нет, не отсутствие интернета. И даже не туалеты. Самое ужасное — это корсет. Кто-то в девятнадцатом веке решил, что женская талия должна быть тоньше её же шеи, и все дружно согласились, что это отличная идея.
Но обо всем по порядку.
Все началось с антикварного зеркала на блошином рынке. "Не прикасайтесь, проклято", — гласила записка. Ну конечно я прикоснулась. Я же современная независимая женщина, которая не верит в проклятия. Была.
Очнулась я на мостовой Лондона 1837 года. Узнала я это не по архитектуре и не по одежде прохожих. Я узнала это по запаху. Боже, если вы думаете, что современные города пахнут выхлопными газами... Викторианский Лондон пах как если бы выхлопные газы скрестились с конюшней и родили мутанта.
— Мисс! Мисс! С вами все в порядке? — надо мной склонился мужчина в цилиндре.
Я попыталась встать и поняла вторую проблему. Я была в своих любимых рваных джинсах и футболке с надписью "Smash the Patriarchy". В 1837 году. В Лондоне. Где женщина в брюках — это скандал похуже, чем если бы я голой по улице бегала.
— Боже правый! — воскликнула какая-то дама и упала в обморок.
— Вызовите констебля! — крикнул кто-то еще.
— Она сбежала из Бедлама! — предположил третий.
Мужчина в цилиндре оказался единственным адекватным. Он быстро накинул на меня свой плащ и зашептал:
— Сделайте вид, что вы больны. Иначе вас арестуют за непристойное поведение.
Я послушно зашаталась и изобразила что-то среднее между припадком и обмороком. Получилось убедительно — меня срочно усадили в карету.
— Куда вас отвезти, мисс? — спросил мой спаситель.
— Я... я не помню, — соврала я. Сказать "в 2026 год" как-то не поворачивался язык.
— Амнезия! — воскликнул он. — Бедняжка! Не волнуйтесь, моя сестра присмотрит за вами.
Его звали лорд Эдвард Блэквуд, и он оказался тем самым редким викторианцем, который считал, что женщины имеют право на образование. Правда, под образованием он понимал французский, вышивание и игру на фортепиано, но для своего времени и это было революционно.
Его сестра, леди Маргарет, посмотрела на меня как на особенно интересный экспонат.
— Что это на вас надето? — спросила она, разглядывая мои джинсы под плащом.
— Это... американская мода, — выкрутилась я.
— Американцы! — воскликнула она с таким видом, будто это все объясняло. — Ну что ж, мы немедленно оденем вас подобающим образом.
"Подобающим образом" оказалось семь нижних юбок, корсет, который затягивали две служанки, и платье, в котором невозможно было сесть, не планируя это за пять минут.
— Теперь вы похожи на леди! — гордо объявила Маргарет.
Я посмотрела в зеркало. Я была похожа на торт. Многослойный торт с кружевами.
— А как в этом... ходить в туалет? — робко спросила я.
Маргарет покраснела:
— Леди не обсуждают такие вещи!
Леди, как выяснилось, вообще ничего не обсуждают. Леди не смеются громко. Леди не имеют мнения о политике. Леди не читают газеты. Леди падают в обморок от волнения.
— Но это же абсурд! — возмутилась я за обедом, когда Эдвард сказал, что женщинам не стоит забивать свои прелестные головки науками.
Все уставились на меня.
— То есть... как интересно, — поправилась я и попыталась изобразить обморок.
Рухнула я прямо в суп.
— Какая чувствительная натура! — восхитился Эдвард, вытаскивая меня из тарелки. — Вы просто созданы для поэзии!
С лицом в остатках горохового супа я чувствовала себя кем угодно, но не поэтической натурой.
На следующий день был бал. Потому что в викторианской Англии всегда есть бал. Или прием. Или званый ужин. Эти люди, кажется, только и делали, что ходили друг к другу в гости и обсуждали погоду.
— Позвольте представить вам мистера Реджинальда Уэзерби, — сказала Маргарет, подталкивая меня к молодому человеку с усами, которые жили своей отдельной жизнью.
— Очарован, мисс...?
— Смэш, — брякнула я, вспомнив надпись на футболке. — Патрисия Смэш.
— Какая необычная фамилия! — воскликнул он. — Вы должны быть родственницей американских Смэшей?
— Да, — кивнула я. — Очень дальняя.
Реджинальд оказался прогрессивным. Он читал Дарвина. Правда, считал его теорию "забавной выдумкой", но сам факт чтения уже что-то значил.
— Я полагаю, женщины тоже произошли от обезьян? — пошутил он.
— А мужчины так и остались, — ответила я.
Он расхохотался так громко, что несколько дам упали в обморок от неприличия.
— Вы восхитительны, мисс Смэш! Такая... необычная!
"Необычная" в викторианском словаре означало "странная, но богатая, поэтому мы будем терпеть".
Танцы оказались отдельным видом пыток. Вальс в корсете и семи юбках — это как пытаться плавать в скафандре. К третьему танцу я задыхалась как рыба на берегу.
— Воздуха... — прохрипела я.
— Боже, она сейчас упадет в обморок! — воскликнула какая-то дама. — Как романтично!
Я действительно упала в обморок. Но не романтично, а с грохотом снеся столик с пуншем.
Очнулась я в саду. Эдвард обмахивал меня веером с таким рвением, будто пытался создать ураган.
— Не стоило так туго затягивать корсет, — укоризненно сказал он.
— Не стоило вообще его изобретать, — пробормотала я.
— Что вы сказали?
— Что очень благодарна.
Он улыбнулся: — Знаете, мисс Смэш, вы не похожи на других женщин.
— Потому что у меня есть мозг?
— Потому что вы не боитесь им пользоваться.
Это был самый близкий к комплименту комментарий о женском интеллекте, который можно было услышать в 1837 году.
— Эдвард, — начала я. — А вы верите в... путешествия во времени?
Он задумался:
— Забавная идея. А что?
— Просто... если бы кто-то попал сюда из будущего, что бы вы сделали?
— Вероятно, отправил бы беднягу обратно. Наше время не для всех.
— И как? — с надеждой спросила я.
— Понятия не имею. Это же фантастика, дорогая мисс Смэш.
Дорогая мисс Смэш хотела плакать.
Спасение пришло откуда не ждали. Реджинальд Уэзерби решил сделать мне предложение. При всех. На коленях. С кольцом, которое весило больше, чем моя голова.
— Мисс Смэш, осчастливьте меня!
Все замерли в ожидании.
— Я... мне нужно подумать, — выдавила я.
Это было неслыханно. Леди не думают. Леди либо падают в обморок от счастья, либо... нет, только первый вариант.
— Подумать? — переспросил Реджинальд.
— Да. Знаете, использовать мозг. Это такой орган в голове.
Кто-то ахнул. Кто-то упал в обморок. Маргарет схватилась за сердце.
— Она больна! — воскликнул Эдвард. — Лихорадка! Бред!
Меня срочно уволокли домой и уложили в постель. Врач, которого вызвали, прописал кровопускание.
— Ни за что! — заорала я.
— Видите? Буйное помешательство! — кивнул врач. — Нужно срочно отправить её на воды в Бат.
Бат! Город с древними римскими термами. Если где и могла быть дыра обратно в мое время, так это там.
Поездка в Бат заняла целый день трясти в карете по дорогам, которые, видимо, специально делали, чтобы проверить прочность человеческого скелета.
— Воды вам помогут, — уверяла Маргарет. — Моя кузина пила воды и вылечилась от истерии.
— А что с ней было?
— Она хотела учиться математике. Представляете?
Я представляла.
В Бате меня заставили пить воду, которая пахла тухлыми яйцами и была на вкус как... собственно, как тухлые яйца. Но зато я нашла их. Римские бани. И в самой дальней комнате — знакомое мерцание.
— Я пойду прогуляюсь, — объявила я Маргарет.
— Одна? Неприлично!
— Тогда я упаду в обморок прямо здесь.
— Идите, идите!
Портал был там. Слабый, мерцающий, но настоящий. Я уже занесла ногу, когда услышала:
— Мисс Смэш!
Эдвард стоял в дверях.
— Я знал, что вы не отсюда, — сказал он спокойно. — Никто отсюда не может быть настолько... живым.
— Простите, — сказала я. — Но я не могу остаться. Здесь женщины не люди. Здесь я не могу дышать. Буквально, в этом проклятом корсете.
Он улыбнулся:
— Знаю. Но, может быть, благодаря таким как вы, когда-нибудь все изменится?
— Изменится, — пообещала я. — Лет через сто восемьдесят.
— Тогда передайте привет будущему.
— Передам. И Эдвард? Не женитесь на кузине. Она тайно читает математические трактаты.
Его смех был последним, что я услышала из викторианской эпохи.
Дома я первым делом сожгла корсет. Символически. Ну, то есть выбросила в мусорку, но с чувством.
А на следующий день купила футболку с надписью "I Survived Victorian England And All I Got Was This T-Shirt".
