Мам, нам нужно поговорить.
Артём стоял в дверях кухни. Руки в карманах. Карина — чуть сзади, смотрела в телефон.
Я домывала тарелки. Уже знала — сейчас попросит деньги.
– Говори.
– Мы хотим в Турцию. В июле. Горящий тур — дёшево совсем. Тысяч семьдесят на двоих.
Я выключила воду.
– Семьдесят.
– Ну это же горящий. Там обычно дороже.
Карина всё смотрела в телефон.
Я вытерла руки. Повернулась. Посмотрела на сына — двадцать четыре года, здоровый мужик, стоит и ждёт.
– Нет, — сказала я.
Впервые за три года.
Три года. Тридцать шесть месяцев.
Артём бросил работу в октябре две тысячи двадцать третьего. Пришёл домой в обед, поставил сумку, сказал: «Я уволился». Я спросила зачем. Он сказал: «Не моё». Больше мы к этому не возвращались.
Первый месяц я думала — найдёт другое. Второй — что ищет. К третьему перестала ждать.
Он жил. Ел. Спал. Иногда гулял с Кариной. Раз в неделю выносил мусор.
Я работала. Бухгалтер в строительной компании. Пятьдесят два года, двадцать восемь лет стажа. Каждое утро в семь. Каждый вечер в шесть. Суббота — через раз.
Мой муж, Геннадий, умер четыре года назад. Сердце. Быстро.
С тех пор я одна.
Ну как одна. Сын.
Карина появилась в июне прошлого года.
Артём привёл её на шашлыки. Худенькая, тихая, улыбалась. Я решила — хорошая девочка.
В августе он сказал: «Мам, Карина поживёт немного. У неё с мамой конфликт».
– Сколько немного?
– Ну. Недели две.
Прошло восемь месяцев.
Восемь месяцев она ела мой хлеб, пила мой чай, пользовалась моим душем. Ни рубля. Ни разу.
Я не просила. Ждала — сам скажет. Предложит хоть что-нибудь.
Не предложил.
Я считала. Коммуналка выросла на четыре тысячи в месяц — горячая вода, свет, газ. Продукты — ещё плюс двенадцать. Итого шестнадцать тысяч в месяц сверху.
За восемь месяцев — сто двадцать восемь тысяч.
Я их не просила. Просто считала. По привычке — бухгалтер.
Первый случай был тихим.
Октябрь две тысячи двадцать третьего. Артём только уволился. Мы сидели ужинали — он, я, и тишина между нами.
– Ты что-нибудь смотришь? — спросила я. — По работе.
– Смотрю.
– И?
– Ничего подходящего.
Он ел. Равномерно. Спокойно. Как будто мы говорили о погоде.
– Тёма. Мне одной тяжело.
– Мам. Я понимаю. Я ищу.
Пальцы у меня сжались под столом. Я почувствовала — что-то хочет выйти наружу. Я его удержала.
– Хорошо, — сказала я.
Встала. Убрала тарелки.
Он ушёл в комнату. Я слышала — включил сериал.
Это был первый раз. Я промолчала. Решила — молодой, перебесится, найдёт.
Потом был второй раз. Третий. Я старалась удерживать то, что рвалось наружу.
Тридцать шесть месяцев.
Второй — когда появилась Карина.
Август. Жара. Артём заходит на кухню, Карина за ним.
– Мам, я же говорил. Поживёт немного.
Карина улыбнулась.
– Здравствуйте, Людмила Николаевна.
Голос у неё тихий, почти детский.
– Здравствуй, — сказала я.
Я поставила чайник. Подумала — ладно. Две недели. Не страшно.
Через две недели её вещи уже заняли полку в ванной. Через месяц — угол в Артёмовой комнате. Через два — они вдвоём смотрели телевизор в гостиной, пока я мыла пол.
Я один раз сказала сыну — за закрытой дверью, тихо, чтобы она не слышала.
– Тёма. Сколько это будет продолжаться?
– Мам. У неё ситуация сложная.
– У меня тоже ситуация. Я работаю одна. На троих.
– Я понимаю. Мы разберёмся.
– Когда?
Он посмотрел на меня. Взгляд — обиженный, как в детстве когда я не купила игрушку.
– Мам. Ты же не чужие люди.
Я вышла.
Щёки горели. Я шла на кухню и думала — не чужие. Да. Не чужие. А должна быть чужой, чтобы к тебе относились по-человечески?
Ничего не изменилось.
Карина осталась.
Третий — про деньги.
Февраль две тысячи двадцать шестого. Вечер. Я пришла с работы, разуваюсь в прихожей. Из кухни — запах яичницы. Хоть что-то приготовили.
Артём вышел навстречу. Я сразу почувствовала — что-то хочет.
– Мам. Поговорить надо.
– Давай.
– Мы с Кариной хотим в отпуск. В Турцию. Горящий тур нашли — действительно очень дёшево. Семьдесят тысяч на двоих.
Я стояла в прихожей. Пальто ещё на плечах.
– Семьдесят тысяч.
– Ну там перелёт, отель, всё включено. Это хорошая цена вообще-то.
– Тёма. Ты работаешь?
– Мам.
– Просто вопрос. Ты работаешь?
Он молчал.
– Нет, — сказал потом. — Пока нет. Но я ищу.
– Три года ищешь.
– Мам, ну зачем ты так.
– Как — так?
– Я же не виноват что нет нормальных предложений.
Карина появилась в дверях кухни. Смотрела в телефон. Как будто не слышала.
– Нет, — сказала я.
Он не ожидал.
– Что — нет?
– Денег не дам. На Турцию — нет.
– Мам. Это же — мы просто хотим отдохнуть.
– Я тоже хочу. Я работаю. Вы — нет.
– Мам.
– Нет, Артём.
Я прошла мимо. В комнату. Закрыла дверь.
Слышала — он ещё постоял в коридоре. Потом ушёл.
Я сидела на кровати. Руки на коленях. Выдохнула. Медленно.
Впервые за три года — нет. Вслух. Ему в лицо.
Ночью не спала. Думала — обиделся. Думала — может зря. Потом думала — нет. Не зря.
Последняя капля пришла через три дня после разговора про Турцию.
Я вернулась с работы. Зашла на кухню.
Что-то было не так.
Я остановилась. Огляделась. И поняла.
Моя кружка. Та, которую мне подарила мама ещё в девяносто восьмом году. Белая, с нарисованной ромашкой, ручка немного отколота с одной стороны. Она всегда стояла на второй полке слева, на своём месте, двадцать лет.
Она стояла теперь на верхней полке. В дальнем углу.
А на её месте стояла Каринина кружка — розовая, с надписью «Good Vibes».
Я смотрела на это секунд, наверное, десять.
Потом у меня начали белеть пальцы.
Не потому что кружка. Нет. Я понимала — это не кружка.
Это восемь месяцев. Восемь месяцев она живёт в моём доме. Ест мою еду. И вот — переставила мою кружку. В дальний угол. Потому что ей так удобнее.
Я не двигалась. Стояла и чувствовала как внутри что-то, что я три года держала руками, медленно ломается.
– Людмила Николаевна?
Карина появилась в дверях. С телефоном в руках.
– Я тут немного переставила. Чтобы удобнее было. Вы не против?
Я обернулась.
– Нет, — сказала я. — Не против.
Голос ровный. Я сама удивилась.
– Подожди здесь. Мне нужно кое-что тебе показать.
Артём пришёл через двадцать минут — я попросила его зайти. Он стоял в дверях кухни. Карина — рядом. Оба смотрели на меня.
Я положила на стол листок. Распечатала с принтера — я всё-таки бухгалтер, бумага надёжнее.
– Что это? — спросил Артём.
– Счёт.
– Какой счёт?
– За проживание. — Я говорила ровно. Без злости. Просто факты. — Карина живёт у нас восемь месяцев. Коммуналка выросла на четыре тысячи в месяц. Продукты — плюс двенадцать в месяц. Итого шестнадцать тысяч в месяц. За восемь месяцев — сто двадцать восемь тысяч рублей.
Тишина.
– Мам. — Артём смотрел на листок. — Ты серьёзно.
– Да.
– Она же, мы же, мам, это же семья.
– Я знаю что семья. Вот почему разговариваю, а не молчу.
– Ты хочешь деньги с собственного сына?
– Я хочу уважения. — Я убрала листок. — Но если уважение сложно, то можно деньгами. Я гибкая.
Карина стояла тихо. Смотрела в стол.
– Мам. Ты понимаешь как это выглядит?
– Как?
– Ты выставляешь счёт собственному ребёнку.
– Тёма. Тебе двадцать четыре года. Ты три года не работаешь. Ты попросил у меня семьдесят тысяч на отдых. И вы живёте у меня бесплатно восемь месяцев.
Он молчал.
– Я не выставляю счёт ребёнку, — сказала я. — Я разговариваю со взрослым мужчиной. Или ты не взрослый?
Он не ответил.
Развернулся и ушёл.
Карина — за ним.
Я осталась на кухне. Взяла свою кружку с верхней полки. Поставила на второю — на своё место, слева.
Выдохнула.
Тихо.
Прошло три недели.
Через два дня после того разговора Артём сказал что переедет к другу — «временно, пока не найдёт работу». Карина уехала к своей маме. Ящик с её вещами стоял у двери четыре часа. Потом его забрали.
Артём не звонил восемь дней. Потом написал сообщение: «Мам, ты в порядке?»
Я ответила: «Да. Ты?»
Он: «Нормально».
И всё.
Его нет дома уже двадцать один день. По утрам тихо. На кухне одна кружка — белая, с ромашкой, с отколотой ручкой. Стоит на второй полке. Слева.
Я сплю спокойно. Впервые за три года.
Говорят — он рассказывает всем какая я. Что выставила счёт. Что выгнала.
Может и так.
Но я не выгоняла. Я просто назвала вещи своими именами. Вслух. С цифрами. Как умею.
Перегнула я тогда? Или наконец-то стала собой?