В исторической науке существует немного проблем, которые на протяжении трёх столетий сохраняли бы такую остроту и вызывали бы столь яростные споры, как варяжский вопрос. На первый взгляд может показаться странным: ну какую роль в нашей современной жизни может играть то, кем были по происхождению полулегендарные князья, призванные новгородскими словенами в незапамятном IX веке? Однако чем глубже вникаешь в суть этой научной дискуссии, тем яснее становится, что за внешне академическим спором о происхождении нескольких древних имён скрывается нечто неизмеримо большее — вопрос о нашей национальной идентичности, о праве на собственное прошлое и, в конечном счёте, о том, кем мы сами себя считаем. И именно поэтому варяжского вопроса так боятся — не столько сами историки, сколько те, кто привык видеть в России вечно догоняющую страну, получившую государственность и культуру с Запада.
Само понятие «варяжский вопрос» (или, как его часто называют в научной литературе, «варяго-русский вопрос») охватывает целый комплекс проблем, связанных с происхождением варягов, их этнической принадлежностью, ролью в создании Древнерусского государства и значением имени «Русь» . Это не просто праздное любопытство кабинетных учёных — это попытка понять, откуда пошла Русская земля, кто были наши предки и на каком фундаменте строилась наша государственность. И вот тут-то и начинается самое интересное: оказывается, ответы на эти вопросы напрямую затрагивают национальное самолюбие и политические амбиции уже не одну сотню лет.
Официальная историческая наука, как это ни прискорбно признавать, до сих пор находится под мощнейшим влиянием норманнской теории, завезённой в Россию в XVIII веке немецкими академиками. Герхард Миллер, Готлиб Байер и Август Шлёцер, приглашённые в Петербургскую академию наук, смотрели на Россию свысока, как на варварскую страну, которую надлежит просвещать . И когда Миллер в 1749 году представил свою диссертацию «О происхождении народа и имени российского», где доказывал скандинавское происхождение варягов и, следовательно, русской государственности, разразился грандиозный скандал . Против немецкого учёного восстал Михайло Ломоносов, усмотревший в его построениях оскорбление чести русского народа. Так началась та великая битва, которая не утихает до сих пор, и в которой, к сожалению, победили пока что немцы — их версия прочно осела в школьных учебниках и академических монографиях.
Что же так испугало Ломоносова? А испугало его то, что норманнская теория в своей основе имела вполне определённый политический смысл. Как справедливо отмечалось ещё в Большой советской энциклопедии, «политический смысл норманской теории заключался в том, чтобы представить Древнюю Русь отсталой страной, неспособной к самостоятельному государственному творчеству, а норманов — силой, которая с самого начала русской истории влияла на развитие России, её экономику и культуру» . Это был идейный реванш за Полтаву, попытка шведов и их германских союзников взять своё не на поле брани, а в тиши академических кабинетов . И надо признать, эта попытка удалась блестяще — до сих пор миллионы школьников и студентов учат, что государство нам принесли скандинавы.
Но самое удивительное в этой истории даже не то, что норманнская теория продолжает существовать, а то, что её апологеты до сих пор не могут представить ни одного внятного доказательства в свою пользу. Ведь если варяги были скандинавами, если они создали русское государство и дали ему имя, то где же следы этого грандиозного события в самих скандинавских источниках? Где прославление Рюрика в сагах, где рунические камни, воздвигнутые в его честь, где хроники, повествующие о великом заморском походе, увенчавшемся созданием державы? Ничего этого нет и в помине . Исландские саги, этот неисчерпаемый кладезь сведений о деяниях норманнов, хранят полное молчание о Рюрике и его братьях. Скандинавы, столь трепетно относившиеся к генеалогиям и подвигам предков, напрочь забыли о человеке, который якобы основал величайшую династию Восточной Европы. Это ли не крах норманнской теории?
Историки, пытающиеся сохранить научную объективность, признают, что так называемый «норманизм» и «норманская теория» — это во многом фантомы, существующие только в сознании их оппонентов . Знаменитый археолог Лев Клейн, много лет занимавшийся варяжским вопросом, прямо указывал, что «норманская теория» создана как жупел антинорманистами, чтобы оправдать своё существование . По его словам, лишь две последних ступени метафорической «лестницы норманизма» — утверждения о природном превосходстве германцев над славянами и политические выводы из этого — действительно неприемлемы, но таких учёных в науке никогда не было и нет . Однако это тонкое различие ускользает от массового сознания: любой, кто признаёт наличие скандинавских элементов в ранней русской истории, немедленно записывается в «норманисты» со всеми вытекающими идеологическими обвинениями.
И всё же, почему варяжского вопроса боятся? Боятся не столько учёные, сколько те, кто формирует общественное мнение. Потому что признать славянское происхождение варягов — значит признать, что наша государственность имеет глубокие автохтонные корни, что она не привнесена извне, что наши предки были способны к самостоятельному историческому творчеству. А это разрушает стройную концепцию «вечно догоняющей России», нуждающейся в западных учителях и наставниках. Именно поэтому любая попытка пересмотреть норманнскую теорию встречает такое ожесточённое сопротивление академического истеблишмента, объявляется «лженаукой» и «маргинальщиной».
Особенно ярко этот страх проявился в дискуссиях XIX века, когда крупнейший историк-норманист Михаил Погодин, полемизируя с антинорманистом Михаилом Максимовичем, был вынужден делать существенные уступки оппоненту . Погодин, сам будучи убеждённым норманистом, тем не менее предоставил Максимовичу страницы своего журнала «Москвитянин» для изложения антинорманистской точки зрения — поступок, достойный настоящего учёного, но, увы, редкий в наше время . Эта дискуссия показала, что аргументы антинорманистов вовсе не так слабы, как пытаются представить их противники, и что варяжский вопрос далеко не решён окончательно.
Современные «неоантинорманисты» пошли ещё дальше: они не просто оспаривают скандинавское происхождение варягов, но и предлагают развёрнутую альтернативную концепцию, согласно которой варяги были балтийскими славянами, жившими на южном побережье Балтики . Эта версия, которую ещё в XVI веке высказывал австриец Сигизмунд Герберштейн, а в XVIII развивал Ломоносов, находит всё новые подтверждения в археологии, лингвистике, топонимике. Но академическая наука, за редкими исключениями, упорно игнорирует эти данные, продолжая цепляться за обветшавшую норманнскую схему.
Почему же так происходит? Ответ прост: слишком многое поставлено на карту. Если признать, что варяги были славянами, что они пришли не из Скандинавии, а с южных берегов Балтики, что они говорили на понятном для новгородцев языке и имели сходные обычаи, — тогда вся конструкция норманнской теории рушится как карточный домик. А вместе с ней рушится и тот образ русской истории, который создавался столетиями усилиями немецких академиков и их отечественных последователей. Русь оказывается не пассивным объектом чужого культуртрегерства, а активным субъектом исторического процесса, имеющим глубокие и мощные корни.
Варяжского вопроса боятся ещё и потому, что он слишком тесно переплетён с современной политикой. Ведь если варяги — это мы сами, если наша государственность имеет исконное происхождение, тогда все разговоры о «цивилизованном Западе», несущем свет во тьму российской дикости, теряют всякий смысл. Тогда Россия предстаёт не вечной ученицей, а самостоятельной цивилизацией с собственной, ничуть не менее богатой историей. И это уже не просто академический спор — это вопрос национального самосознания, вопрос нашего места в мире.
Лев Клейн, критикуя антинорманистов, как-то заметил, что «синдром национальной уязвленности» заставляет русских болезненно реагировать на норманнскую теорию, в то время как французы и англичане спокойно изучают норманнское наследие, считая его частью своей истории . Но это лукавое замечание. Англичане и французы могут позволить себе спокойно изучать норманнов потому, что их национальное достоинство давно уже не нуждается в доказательствах. Россия же, пережившая за последние сто лет столько катастроф, потерявшая столько исторических ориентиров, остро нуждается в утверждении своей самоценности. И варяжский вопрос становится здесь пробным камнем: готовы ли мы признать, что наша история — это не череда заимствований и подражаний, а самостоятельный и великий путь?
Современные исследователи всё чаще приходят к выводу, что спор норманистов и антинорманистов давно вышел за рамки собственно науки и превратился в противостояние мировоззрений . С одной стороны — те, кто видит в России часть европейского мира, органично воспринявшую западные влияния. С другой — те, кто отстаивает идею самобытности и исконности русской государственности. И в этом противостоянии варяжский вопрос играет роль символического ключа: от того, кем мы признаем легендарных варягов, зависит наше понимание всей последующей истории.
Что же такое варяжский вопрос на самом деле? Это не просто научная проблема, это зеркало, в котором отражается наше национальное самосознание. Это вопрос о том, кто мы: потомки диких племён, получивших государственность от заморских пришельцев, или наследники великой цивилизации, способной к самостоятельному развитию. И пока мы не дадим честного ответа на этот вопрос, пока мы будем позволять иностранным и доморощенным норманистам диктовать нам нашу историю, до тех пор мы останемся в положении вечных учеников, так и не ставших мастерами.
Историки боятся варяжского вопроса потому, что он обнажает уязвимые места официальной историографии, потому что он заставляет пересматривать устоявшиеся догмы, потому что он вторгается в область, где наука неразрывно переплетена с политикой. Но бояться — не значит молчать. Пришло время назвать вещи своими именами: норманнская теория — это политический миф, созданный в определённых исторических обстоятельствах и до сих пор сохраняющийся в науке по инерции. Подлинная история варягов — это история славянского мира, раскинувшегося от берегов Эльбы до Волхова и Днепра. И чем быстрее мы это признаем, тем скорее освободимся от комплекса неполноценности, навязанного нам чужеземными историографами.
Если вы хотите узнать правду о варяжском вопросе, если вы хотите понять, почему официальная наука так упорно защищает обветшавшие догмы, если вы готовы взглянуть на раннюю русскую историю непредвзято — читайте нашу книгу. В ней вы найдёте ответы на вопросы, которые школа всегда обходила стороной, и сможете прикоснуться к подлинной, неискажённой истории нашего Отечества. Варяжский вопрос перестанет быть для вас тайной за семью печатями и предстанет тем, чем он является на самом деле — ключом к пониманию русской государственности и русской души.