Бензобак «Рено» Жана-Пьера Моро не был пуст. Он был мёртв. Стрелка давно лежала на нуле, приклеенная к шкале, как муха к липкой ленте. Лампочка-аварийка, оранжевый глаз муки, перестала загораться ещё двести километров назад — видимо, сгорела от отчаяния.
Машина катилась на юг по инерции, используя последние капли гравитации. За грязным лобовым стеклом, по которому хлестал косой, ледяной октябрьский дождь, простиралась Россия. Бесконечная, серая, мокрая дорога, обсаженная чахлыми берёзами, уходящая в никуда.
— Через двадцать километров будет Починки, — сказала Иветт, его жена, не отрывая взгляда от экрана допотопного навигатора, который они купили в Литве за три банки тушёнки. — Там, по слухам, можно найти частников. Если верить форумам, цена ниже пограничной на два евро.
Жан-Пьер промолчал. На границе, в многострадальном пункте пропуска «Убылинка», где они простояли трое суток, бензин «Премиум-95» стоил сто двадцать евро за литр. Наличными. Карты не работали в Европе уже год, а российские терминалы принимали только местные карты «Мир», которых у них, конечно, не было. Сто двадцать евро. Бутылка воды на заправке стоила пятнадцать. Они продали её обручальные кольца ещё в Польше, чтобы заправиться в первый раз.
Это был великий исход. Экологическая катастрофа на Ближнем Востоке, которую окрестили «Серным апокалипсисом», уничтожила не просто нефтяные поля, а целый регион. Полуостров, где когда-то добывали «чёрное золото», превратился в мёртвую зону, окутанную ядовитыми облаками. Танкеры перестали выходить в море. Мир, который стоял на нефти, рухнул.
Кроме России. У неё была своя нефть, своя труба, уходящая на восток, куда «Серный апокалипсис» не добрался. И свои цены.
Европейские лидеры кричали о солидарности и квотах, но на границах бывшей Европы, превратившейся в лоскутное одеяло из общин и городов-государств, правил бал баллистический капитализм. Россия закрылась, но не полностью. Она открыла «топливный кран» для частных лиц. Пожалуйста, приезжайте. Но топливо на заправках в приграничной зоне стоило как крыло от самолёта. Это была ловушка для нищих.
И тогда родилась новая каста людей — «дальнобои». Они шли вглубь. Логика была простая и жестокая, как русская зима: чем дальше от западной границы, тем цена на бензин падала. В Пскове она была чуть ниже, чем на границе. В Твери — ещё ниже. А в Москве, этом легендарном, почти мифическом городе, поговаривали, что бензин стоит всего три евро за литр. И даже еда там была дешёвой.
Жан-Пьер и Иветт везли с собой всё, что у них осталось: несколько банок консервов, палатка, тёплые вещи, проданные когда-то соседями на барахолке в Лионе, и канистры. Много пустых пластиковых канистр. Их бизнес-план был прост: добраться до Москвы, забить канистры под завязку дешёвым бензином, а потом продать его на границе французским беженцам, которые уже не решатся ехать дальше. Стоя на обочине с канистрой, можно было заработать состояние. Риск быть ограбленным или убитым за литр топлива был просто статьей расходов.
— Тормози! — вдруг крикнула Иветт.
Жан-Пьер ударил по тормозам. «Рено» жалобно взвизгнул и остановился прямо посреди дороги. На обочине стоял покосившийся деревянный столб с ржавым почтовым ящиком, а рядом — человек в ватнике и с двустволкой за плечами. Он не целился в них, он просто стоял и смотрел. В руке он держал пластиковую пятилитровую бутыль с мутной жидкостью.
— Бензин? — по-русски спросил Жан-Пьер, включив аварийку и высунув голову. Это было одно из десяти слов, которые он выучил.
Дед сплюнул шелуху от семечек в лужу.
— Солярка, — ответил он на удивление чисто. — Но для дизеля пойдёт. Недорого.
— Нам бы бензин, — сказала Иветт, выходя из машины и зябко кутаясь в пуховик.
— Бензин в Починках, — дед мотнул головой в сторону леса. — Но туда, милые, не суйтесь. Там вчера поляки приехали на двух «мерсах». Дорогие машины. Теперь поляки пешком по шоссе топают, а «мерсы» наши, починковские, катают.
Жан-Пьер переглянулся с Иветт. Информация была ценнее бензина. Иветт достала из кармана банку сайры и протянула деду.
— Спасибо, — кивнул он, пряча банку в недра ватника. — Езжайте дальше. До Починков не доезжайте километров пять, свернёте на грунтовку к бывшей ферме. Там Горбатый заправляет. У него цена честная, но сам он... мутный. Рискнёте — может, доедете до Москвы.
— А вы почему здесь? — спросила Иветт. — Почему не уедете?
Дед усмехнулся, показав стальные зубы.
— Дочка в Питере, внуки. А мне здесь хорошо. Воздух. И бензин мне не нужен. У меня лошадь есть.
Они поехали дальше. Слова деда оказались пророческими. В Починках, вернее на подъезде к ним, они увидели два элитных «Мерседеса», стоящих на домкратах, без колёс и с выбитыми стёклами. Неподалёку местные мужики деловито заливали что-то в «Ниву». На Жана-Пьера и Иветт они посмотрели равнодушно, как на пустое место. Здесь чужаков уже не трогали — их просто использовали.
Грунтовка к ферме оказалась адом из грязи и колдобин. «Рено» несколько раз чиркал днищем, но полз. Ферма представляла собой несколько полуразрушенных зданий и цистерну, замаскированную ветками. Горбатый, огромный мужик с несоразмерно большой верхней частью туловища, встретил их без особого интереса.
— Сколько? — спросил Жан-Пьер, показывая на пустой бак.
— В бак залить? — уточнил Горбатый. — Сто евро за литр. В канистры — девяносто. Но канистры поехали дальше.
— Это же... это всё равно очень дорого! — воскликнула Иветт. — В Москве говорят, три евро!
— Так в Москву доехать надо, — осклабился Горбатый, и в его руке появился пистолет, который он принялся задумчиво вертеть. — А до Москвы отсюда триста вёрст. На чём поедете, красавица? На пустом баке? Воздух нынче тоже дорожает.
Это был расчёт, достойный дьявола. Горбатый знал, что они никуда не денутся. Залив бак по сто евро, они сохранят шанс доехать до Москвы, где купят бензин по три евро, но потеряют время и деньги. Он продавал не топливо. Он продавал надежду.
— Заливай полный бак, — глухо сказал Жан-Пьер, отсчитывая мятую наличность, последние евро, которые у них были. — И две двадцатилитровые канистры.
— Это разумно, — кивнул Горбатый. — Дальше будет дешевле. В Вязьме уже по пятьдесят. А в Москве, говорят, и вовсе по два евро на заправках за МКАДом.
Миф о Москве манил их, как свет маяка. Они заплатили чудовищную цену, но у них снова была энергия в жилах машины.
— Спасибо, — сказала Иветт, когда «Рено» снова выбрался на трассу.
— За что? — буркнул Жан-Пьер.
— За то, что мы всё ещё едем.
Они ехали. Мимо проплывали придорожные кафе с заколоченными окнами и надписями «Топлива нет», мимо тянулись бесконечные фуры с номерами Калининграда, Литвы, Польши, Германии. Водители, такие же «дальнобои», как и они, спали в кабинах, экономя каждую каплю.
Жан-Пьер поймал себя на мысли, что перестал воспринимать Россию как страну. Для него она превратилась в бесконечную топливную кривую, где цена на бензин падала по мере приближения к мифическому центру. Люди здесь были или опасностью, или станцией обслуживания. Красота осеннего леса, золотые купола церквушек, мелькающие вдалеке — всё это было просто фоном для главной драмы: хватит ли денег, чтобы купить заветную жидкость в следующей точке?
Где-то за Вязьмой их нагнал грузовик с польскими номерами. Водитель, парень лет двадцати с безумными глазами, сигналил и размахивал руками. Жан-Пьер остановился.
— У вас есть лишний? — закричал поляк по-английски. — У меня кончился! Я думал, до Вязьмы дотяну, а там пусто!
— У нас только в баке, — ответил Жан-Пьер, чувствуя холодок. — И в канистрах для продажи.
— Продай канистру! — взмолился поляк. — Мать, отец остались в машине. Замёрзнут! У меня есть вещи! Золото!
Жан-Пьер посмотрел на Иветт. В глазах жены он увидел не жадность, а усталость. Они сами были в двух шагах от того, чтобы стать этим поляком.
— Одну канистру, — сказала она тихо. — По той цене, что заплатили.
Обмен произошёл быстро. Поляк, трясущимися руками, отдал им золотой браслет и залил бензин в свой бак, бормоча слова благодарности на смеси польского, русского и английского.
— Езжайте назад! — крикнул ему Жан-Пьер на прощание. — В Вязьме дороже!
— Не могу, — ответил поляк. — Впереди Москва. Там спасение.
И они снова поехали вперёд, на восток, увязая в этой бесконечной гонке. Жан-Пьер понял простую истину: они уже не европейцы, спасающие своё имущество. Они — мигрирующий вид, который следует за дешёвым топливом, как когда-то их предки следовали за стадами диких животных. Только вместо копий у них канистры, а вместо охотничьих троп — федеральная трасса М-1 «Беларусь», уходящая в бесконечную, мокрую, русскую даль.
Бензин на границе стоил дорого. Но настоящую цену они платили здесь, на этой холодной дороге, покупая право на движение ценой собственной жизни и надежды. А впереди, за пеленой дождя, их ждала Москва. Город, где, как говорят, бензин дешёвый.