Катя точно помнила, как всё это начиналось.
Октябрьский вечер, Сергей за ужином, голос серьёзный — так говорят, когда решение уже принято и обсуждается только форма:
— Надо забрать бабулю на зиму. Там и соседей почти не осталось, одна она.
Катя кивнула. Конечно, надо. Нине Фёдоровне восемьдесят четыре года, дом старый, печное отопление, деревня в трёхстах километрах от них. Не оставлять же старушку одну.
— На сколько? — спросила Катя.
— До марта. Потеплеет — отвезём обратно.
До марта. Катя мысленно посчитала: четыре месяца. Можно.
Она не спросила главного — а кто будет с ней днём? Она работает из дома, да, но это работа — звонки, дедлайны, клиенты. Не спросила — потому что ответ был очевиден, и произносить его вслух не хотелось.
Сергей был единственным, кто вообще думал о Нине Фёдоровне. Его мать — Галина, единственная дочь старушки — уехала в Германию ещё в девяносто восьмом, вышла замуж, осталась там. Звонила на праздники, иногда переводила немного денег. Приехать за двадцать семь лет — ни разу. Сергей понимал: раз мать самоустранилась — значит, он последний, кто есть у старой женщины. Теперь это его долг – помогать бабушке.
Катя это понимала. Именно поэтому молчала.
***
Нина Фёдоровна приехала в первых числах ноября — с двумя клетчатыми сумками с выражением человека, который приготовился терпеть.
Первые дни она ходила по квартире осторожно, спрашивала разрешения взять стакан воды, извинялась, что долго в ванной. Катя говорила — не нужно так, располагайтесь как дома — и сама чувствовала, как это «казённо» звучит.
Но уже к концу второй недели что-то изменилось.
Нина Фёдоровна обнаружила тёплый пол в ванной. Потом — что горячая вода идёт сразу, не надо ждать. Потом — телевизор с пятьюдесятью каналами, где всегда идёт что-нибудь интересное. Потом — что еда появляется сама, без растопки печи, без похода в погреб, без всего того, к чему она привыкла за восемь десятилетий.
Однажды вечером, когда Сергей вернулся с работы, она сидела в кресле у телевизора с пледом на ногах и говорила:
— Серёженька, как у вас хорошо!
Сергей улыбался. Катя, мывшая посуду на кухне, слышала это и тоже улыбалась — но уже по-другому.
***
Проблема была не в том, что Нина Фёдоровна делала что-то плохое.
Она не грубила, не вмешивалась в воспитание детей, не переставляла вещи и не давала советов, которых не просили. Она была тихой, вежливой, благодарной старушкой.
Просто она была одинока.
В деревне у неё было хозяйство — куры, огород, соседка Клава через забор, с которой можно поговорить. Здесь не было ничего. И единственным живым человеком рядом с девяти утра до семи вечера была Катя.
Нина Фёдоровна не понимала, что закрытая дверь в комнату — это граница. В деревне закрытых дверей не было — зашёл, поговорил, вышел. Она заходила к Кате в кабинет несколько раз в день — всегда с предлогом: принести чай, спросить, где лежат ножницы, рассказать, что показывали по первому каналу.
Катя работала удалённо. Клиенты звонили по расписанию, без предупреждения перенести созвон было невозможно. Несколько раз за первый месяц она вынуждена была жестом показывать Нине Фёдоровне — подождите, я говорю — и видела, как та тихо прикрывала дверь с обиженным видом. Не нарочно обиженным. Просто растерянным.
Вечером Сергей приходил с работы, ужинал, разговаривал с бабушкой и спрашивал Катю:
— Ну как вы тут?
— Нормально, — говорила Катя.
Что ещё сказать? Что она за день не успела поработать нормально? Что к вечеру у неё болела голова от постоянного присутствия чужого человека в квартире? Всё это звучало мелко и стыдно.
Старушке восемьдесят четыре года. Конечно, ей одиноко.
Катя молчала.
***
В декабре скончалась соседка Клава.
Нина Фёдоровна узнала из телефонного звонка — кто-то из деревенских сообщил. Пришла к Кате на кухню, села, помолчала.
— Клаву похоронили, — сказала она.
— Я слышала, — осторожно ответила Катя. — Вы давно знакомы были?
— С сорок девятого года. Семьдесят лет рядом жили.
Они посидели вместе, попили чай. Катя слушала — про Клаву, про деревню, про то, как раньше было. В тот день она не открыла компьютер до вечера.
Но именно после этого разговора Нина Фёдоровна что-то изменила в себе — стала меньше говорить о деревне как о доме. Стала говорить: «там».
«Там теперь и поговорить не с кем».
«Там зимой страшно одной».
Катя слышала это и думала: она не хочет возвращаться. Но не говорила вслух — потому что ещё не было повода. Ещё был февраль впереди, ещё был март.
***
Февраль принёс развязку раньше, чем Катя ожидала.
Она не выдержала — не с Ниной Фёдоровной, с Сергеем. Ночью, когда старушка спала, Катя закрыла дверь спальни и сказала прямо:
— Серёжа, мы договаривались до марта. Я хочу понять — это всё ещё так?
Сергей помолчал.
— Ну ты видишь, как там стало. Клавы теперь нет, дом рассыпается…
— Серёжа, я тебя не про дом спрашиваю. Я спрашиваю про нас.
— А что — про нас? Тебе трудно с бабулей?
— Да. Трудно. Я работаю из дома, я весь день одна с ней, я не могу нормально работать, я устала.
Сергей посмотрел на неё — не зло, но с тем выражением, которое она уже знала: сейчас скажет что-то про совесть.
— Кать, ей восемьдесят четыре года. Она никому не нужна — мама моя там в своей Германии, ей вообще всё равно. Я один. Неужели трудно потерпеть?
— Потерпеть сколько?
Сергей не ответил.
— До марта — это было три месяца, — сказала Катя тише. — Сейчас ты говоришь «потерпеть». Это уже другой разговор.
— Ты предлагаешь отвезти её в пустой холодный дом?
— Я предлагаю решить вместе. Может, нанять кого-то в деревне — приходить, помогать. Может, есть другие варианты.
— Это деньги.
— Серёжа, а это наша жизнь. Я не говорю выгнать её — я говорю, что нам нужно разговаривать, а не молчать.
Сергей лёг спать, ничего не сказав.
Катя смотрела в потолок и слушала, как за стенкой тихо работает телевизор в комнате Нины Фёдоровны. Старушка не спала. Может быть, слышала всё.
***
Март наступил незаметно.
Никто не поднимал тему. Сергей не заговаривал — может, ждал, что «само рассосётся». Катя ждала, что заговорит он. Нина Фёдоровна жила своим ритмом: завтрак, телевизор, обед, тихий час, снова телевизор, ужин с семьёй.
Однажды она попросила Сергея показать ей, как пользоваться планшетом — хотела смотреть сериалы, когда телевизор занят. Сергей полчаса учил её, она смеялась над собой, что не понимает. Катя наблюдала из дверного проёма и думала: она уже дома. В её голове она уже здесь живёт.
А потом за ужином в середине марта Нина Фёдоровна сказала — спокойно, буднично, как говорят о чём-то решённом:
— Серёженька, а тот дом всё равно рассыпается. Может, продать его? Всё равно возвращаться некуда, да и незачем.
Сергей поднял глаза — на бабушку, потом на Катю.
Катя смотрела в тарелку.
Она не сказала ничего. Не потому что не знала, что сказать, — знала. Потому что сказать это вслух при Нине Фёдоровне означало стать той самой невесткой, которая выгоняет старуху. А промолчать означало согласиться.
— Ну, это большой вопрос, — произнёс Сергей осторожно. — Надо подумать.
— Ну, думайте, — согласилась Нина Фёдоровна и потянулась за хлебом.
Катя смотрела в окно и думала: март наступил, но ничего не изменилось — только она теперь знала точно, что и не изменится.
Никто не примет решения. Никто не скажет вслух. Всё так и будет висеть в воздухе — пока не станет фактом, с которым уже не спорят.
Чуть позже Нина Фёдоровна позвала из комнаты:
— Катюш, там чайник закипел, не нальёшь мне чайку?
— Сейчас налью, — ответила она.
И стала заваривать чай — как вчера, как позавчера, как, судя по всему, и завтра тоже.