...Кто-то трясет меня за плечо. Открываю глаза и вскакиваю. Затекла нога, и я начинаю нелепо заваливаться на бок, тщетно пытаясь ухватиться за осыпающуюся землю. Лишь подхвативший меня под мышки Володя Левитин не дает упасть на дно траншеи:
– Ты чего, Серега?
– Нога затекла.
В голове – туман. В глазах – словно песка насыпали – зудит. Все тело мелко дрожит, как телеграфный столб. Осматриваюсь. Ощущение, будто что-то изменилось, но со сна не могу понять, что именно. Ходит и громко разговаривает толстый прапорщик Серега, при этом натужно смеется и кашляет. Рудаков и Маратов что-то рассказывают моему взводному, тот поддакивает, и сквозь усы улыбается, показывая крупные желтые зубы. Над ними нависает долговязая фигура Обезьяна. Заложив большие пальцы за ремень, он слушает, подавшись вперед, и усы его странно топорщатся, как у морского котика. Длинный и Качок, сидя прямо на бруствере напротив друг друга, молча и быстро что-то едят из алюминиевых мисок. Откуда-то появился наш медицинский ГАЗ. У его распах- нутой будки на земле стоят несколько плоских армейских термосов. Рядом Рюхан с половником в руке. От штабной БМП, которая тоже невесть когда оказалась здесь и сейчас, шагает вразвалку Чип. Вид его обыкновенный: черная шапочка на голове, автомат закинут за спину, руки в карманах бушлата. И то, как он спокойно, без опаски идет, как сидят наверху Длинный и Качок – все это не укладывается в окружающую нас действительность.
– Володя, ты как здесь? – спрашиваю я Левитина.
– Я вам завтрак привез – горячий.
Он смущенно улыбается и вынимает из-под оттопыренного на груди бушлата буханку белого хлеба с румяной корочкой. Затем подает небольшой пакетик конфет «Гусиные лапки»:
– Вот, возьми, специально для тебя привез.
– Вова, спасибо тебе!
Не верю этому счастью, рот тут же наполняется слюной. Внезапно я ощущаю сильный голод и еще больше – сильную жажду. И только протягиваю руки, чтобы принять этот подарок, как вижу поверх его плеча – вдалеке – движение. Не соображая сам, что делаю, хватаю автомат, прислоненный к стенке траншеи, отталкиваю Левитина, выступаю вперед и привычно упираю приклад в плечо.
Там, на вражеской позиции, вскочила и рывком перебежала сутулая фигура, а следом поднялась вторая. Ловлю ее в прицел и, выбрав небольшое упреждение, жму на курок. Он не поддается. Поворачиваю автомат – предохранительная рама поднята. Давлю ее большим пальцем до первого щелчка, переводя на автоматический огонь, и снова, коротко прицелившись, жму спуск – ничего. Только сейчас вспоминаю, что перед тем, как уснуть, вынул патрон из патронника и поставил на предохранитель. Еще подумал: на всякий случай.
Передергиваю затвор и в третий раз вскидываю автомат, прицеливаясь. Левитин, все это время не понимающий, что произошло, наконец соображает. Глаза медленно вылезают из орбит, он хватается за ствол автомата, уводя его вверх, на выдохе бросая мне резкое:
«Стой! Звучит короткая очередь, пули уносятся вверх над кронами деревьев. Два бойца, в которых я метил, добежали до куста и, спрыгнув в окоп, исчезли.
– Ты что творишь! – отталкиваю я Вовку, зло зыркаю на него и снова поднимаю ствол.
– Это же наши! Ты наших чуть не подстрелил!
– Как наши? А «чехи» где? Там же их позиции.
– Они ушли. Забрали своих раненых на танк и уехали, когда рассветало.
Я вспомнил недавнюю перестрелку, звук танкового двигателя, доносящегося с берега. Меня начало потрясывать:
– А кто там шарится тогда? – показываю рукой вперед.
– Наши: прапор один, Завьялов, Рысак и еще кто-то из связистов.
Окликаю Рудакова и спрашиваю время. Почти десять часов, а перестрелка была где-то в половине седьмого. Значит, вот сколько я спал. За это время чеченцы успели уйти, а наши привезли завтрак. Завтрак!
– Вовка, ты чего нам приготовил сегодня? А то я забыл, когда горячего ел.
– Каша комбинированная – горохово-пшенная. Какао и хлеб с маслом.
– Пошли пожрем, а?
– Я могу сюда принести, если хочешь.
– Не-е-е. Я тут насиделся. Сыро и холодно, как в могиле. Вылезти хочу отсюда.
Мы выбираемся из траншеи и направляемся к машине, автомат я закидываю за спину. Вовка идет рядом и искоса поглядывает на меня:
– Сильный бой был?
– Да так….
– Я слышал, что вчера еще одну БМП подбили.
– Да. Видишь, вон та, справа, – показываю кивком головы на искореженный остов «бэхи», в которой все еще что-то тлеет – хилые струйки дыма тянутся из открытых люков.
– Кто-то погиб? Муравья там ранили?
– Не, повезло – все целы остались. Просто невероятно повезло.
Мне не хочется сейчас ни о чем разговаривать, но слова сами по себе полезли из меня, будто кто за язык потянул. И я рассказываю ему о том, как мы бежали по этому полю, как я прыгал в траншею и стрелял из пулемета, как сожгли «бэху», когда она проскочила мимо нас, и о том, как с пехотным прапором ползали вокруг нее и собирали в темноте наших под самым носом у чеченцев, как те ржали и глумились над нами, и про то, как осколком нашей же гранаты ранило в щеку Муравья, и обо всем остальном… Левитин внимательно слушает.
Как и все «черпаки», Вовка огребает от моего призыва. Каждая «скотина», отслужившая год, норовит поживиться чем-либо на кухне, и он волей-неволей вынужден иногда что-то отдавать. Но порой приходится и отказывать. А как не отказывать, если жрать нужно приготовить на весь батальон, а желающих чего-нибудь урвать – хоть отбавляй. Вот и сейчас у него под глазом все еще цветет зелено-фиолетовый фингал. Это ему полторы недели назад приложил один наглый и без меры дерзкий «дед» по прозвищу Воробей за то, что тот отказался выдать пол-ящика тушенки. Синяк-то отцветает, а Воробья вместе с его дружком забрали особисты. Незадолго до этого, обожравшись самогона, они расстреляли чеченскую семью из девяти человек. Я знал их - пару раз мы захаживали к ним. Это были хорошие, радушные люди, угощали нас чаем с очень вкусными лепешками и цветочным медом. Среди них был ветеран Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза. Когда стало известно об этом случае, комбат собрал всех и запретил ходить в самовольные отлучки по брошенным домам. И строжайше наказал не контактировать с местным населением, тем более не трогать их. Происшествие взбудоражило нас и вызвало бурные дискуссии: большинство осуждали убийц, но нашлись и те, кто оправдывал.
Рассказываю о пережитом бое, ем кашу с белым хлебом, сидя на бруствере, запиваю горячим какао с молоком. Тепло от желудка растекается по всему телу, а вместе с ним кратковременное ощущение, похожее на счастье, пронизывает меня. Рюхан все это время с ленивым видом стоит и курит рядом, все так же держа половник в руке, и с безразличным видом прислушивается. С тех пор, как я выволок его и еще двоих санитаров из кунга, мы не виделись, но взаимная неприязнь не позволяет нам обращать внимание друг на друга.
Подошел Чип, улыбается, и улыбка его выглядит виноватой. Наверное, ему неудобно, что не принимал участие в этом бою. Но я не отношусь к нему от этого хуже. Не он выбирал, где ему быть. Мы крепко жмем друг другу руки и обнимаемся. Оба немного смущаемся от этого, потому что мужчины не должны проявлять сантименты. Но ведь сейчас другой случай….
– Есть будешь? – указываю взглядом на термос с кашей у ног Рюхана.
– Не-е-е. Я поел уже.
– Какаву тогда?
– Ну, какаву можно, – он благодушно соглашается.
Пьем какао, и я пересказываю Чипу все, что только что рассказал Левитину. Он задает какие-то уточняющие вопросы – я отвечаю. Спрашивает про Муравья – рассказываю, как его ранило, опуская то, как не отпустил его с вечера. И только сейчас замечаю, что Женьки-то среди нас нет. Оказывается, он ушел около часа назад, еще до того, как привезли завтрак. Дошел до пехоты, и его увезли на БРДМ в медсанбат.
Чип рассказывает, что все это время где-то ездил с начальником штаба, но по большей части отстаивался за той лесопосадкой, возле которой мы сидели в арыке. А сегодня утром пришла информация, что чеченцы оставили свои позиции, и начальник штаба велел ехать к комбату.
Подходит Макаревич. Протягивает мне руку и дольше, чем необходимо, держит ее. При этом внимательно смотрит на меня:
– Ну что, Данилов, повоевали? Молодцы! Как вас из этих пулеметов в салат не покрошили… Везучие! – он хихикает. И продолжает: – Говорят, ты чудеса отваги проявлял. Правда? Надо тебя к награде представить. Завтра напишу наградное, комбат против не будет – сам все видел, рассказывал.
Слышать мне это, конечно, приятно, но как-то неловко, необычно, что ли… И я опускаю глаза, переминаюсь с ноги на ногу. Зачем-то снимаю и перекидываю на другое плечо автомат:
– Да ладно тебе… – мы давно со всеми прапорщиками в неформальной обстановке перешли на «ты». – Так, обычное дело.
– Ну-ну, молодец, скромность, конечно, украшает… Лучше расскажи, почему Муравья вчера не отправил в медсанбат? – он лукаво смотрит на меня. – Щеку-то у него разбарабанило.
– Да… Как-то так вышло. Ночь же была – куда я его по темноте отправлю, когда «духи» головы поднять не давали? Вон, в ста метрах от нас засели. Да и не на чем было.
– Ладно. Главное, что жив, а шкура заживет.
Хохотнув, он возвращается к Маратову, и вместе с другими прапорщиками они о чем-то разговаривают. В это время от реки, ко второй пулеметной ячейке выходят Майборода с бойцами. Возбужденные. Мы подходим поближе, чтобы послушать, что расскажут.
О том, что чеченцы снялись, стало известно, когда саперы, которых прислали расставить мины между нашими и чеченскими траншеями, никого там не обнаружили. И Майборода, прихватив с собой нескольких солдат, решил прогуляться и посмотреть – что да ка.
Вражеская позиция оказалась и впрямь оставленной. Там такие же глубокие траншеи, пулеметные ячейки и даже блиндаж с бревенчатым перекрытием. Все перепахано воронками от танковых выстрелов. В окопах – окровавленные бинты, рваная одежда, пара касок и ящик с противопехотными минами. А под обрывом у реки стоит целый вагончик, какими пользуются строители, и в нем двухъярусные металлические кровати с матрасами и подушками. Основательно расположились.
Там же, на берегу, свалены в кучу несколько крупнокалиберных пулеметов КПВТ и НСВТ. И еще они обнаружили танковый след, уходящий прямо от траншей на берег и дальше наискось, через мелководье, в густой кустарник на другую сторону реки. По мнению Майбороды, все указывает на то, что чеченцы, дождавшись утра, под прикрытием тумана на танке вывезли своих убитых и раненых. О том, что таких было немало, говорят оставленные пулеметы – некуда было складывать.
Предыдущий фрагмент - у меня в профиле
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" - Читать книгу.