Часть 3. Окончание Прутского похода 1711 г.
В 23.00, уничтожив лишние повозки и бросив ненужное имущество, армия двинулась обратно шестью параллельными колоннами. Гвардия шла крайней левой колонной, в то время как дивизия Репнина, составлявшая крайнюю правую колонну, шла вплотную к берегу реки. Артиллерия и обоз размещались внутри походного порядка. На опасных направлениях, на которых постоянно появлялась турецкая конница, прикрывались рогатками. Их на руках несли солдаты. Потери в этот день составили около 800 человек убитыми и ранеными. Армия насчитывала в это время 31 554 пехотинца и 6 692 кавалериста, а артиллерия – 53 тяжёлых и 69 лёгких (полковых) орудий.
Армия медленно продвигалась на север, и у неё на «хвосте» постоянно «висели» турецкие сипахи. В авангарде, в левой колонне во главе с царём шли лучшие полки – Семёновский, Ингерманландский и Астраханский. За ними справа следовали дивизии Халларта, д`Энсберга и Эберштэдта со всей кавалерией, в то время как Брюс с артиллерией и дивизией Вайде шли справа, имея перед собой гору, а в тылу – Прут. Шедшие в арьергарде гвардейский Преображенский полк и бомбардирская рота в течение шести часов стойко отбивали атаки конницы противника.
Шли ночью, освещаемые огнём сжигаемого имущества, на виду у неприятеля, который хорошо видел отступавшую русскую армию с противоположного высокого берега. Турки постоянно передвигали свои части, и в темноте нельзя было понять, что они замышляли. Ночной марш был коротким – де Бразе пишет, что не прошли и четверти мили. На рассвете выяснили, что генерал Репнин, успевший после головчинской неудачи из рядовых снова «вырасти» в генерала и командовавший правым флангом пешего каре, боясь отстать, взял слишком быстрый темп и разорвал боевой порядок пехоты. Центр каре оказался незащищённым и шёл без всякого прикрытия. Турки воспользовались этой оплошностью, вклинились в русские боевые порядки и захватили около 2 тысяч экипажей, телег и повозок. В числе погибших оказались слуги, жёны офицеров и их дети, в том числе погибла супруга полковника Роопа с тремя детьми.
К Репнину послали адъютанта царя с приказом остановиться. Для того чтобы отогнать турок, подтянули артиллерию, и понадобилось 5 часов кропотливой «работы», чтобы справиться с этой задачей. Эта задержка всей армии способствовала тому, что к месту сражения подоспели остальные силы турок, в том числе пехота (янычары) и артиллерия.
К 17.00 часам вечера армия, представлявшее собой одно конно-пехотное каре, приблизилась к берегу Прута. Последовал приказ царя остановиться и выстроиться. Арьергард сделал полуоборот направо и стал правым флангом лагеря, а правый – левым. «Едва успели мы произвести сие нужное движение», – пишет де Бразе, – «как турки упёрлись своими флангами к реке и заключили нас с трёх сторон двойной линией, расположенной полукружьем». Противоположный берег заняли шведы, поляки киевского палатина и татары.
Часть русских полков занялась перестрелкой с противником, а часть, пользуясь этим огневым прикрытием, стала оборудовать лагерь для обороны и забросали по периметру лагеря рогатки. Де Бразе свидетельствует, что в этот момент царь проявил исключительное присутствие духа и «не более себя берёг, чем храбрейший из его воинов». Царь появлялся повсюду, беседовал с солдатами и офицерами, расспрашивал, давал советы. К ночи, пишет де Бразе, каждый полк получил по 800 ежей[1], заточенных на 3 стороны: их следовало воткнуть в землю перед атакой турецкой конницы.
Местность, где остановилась для отдыха русская армия, представляла собой широкую долину. На правом берегу Прута были высоты, господствующие и над рекой, и над противоположным, левым, берегом. Русские войска построили свой боевой порядок в виде неправильного треугольника, вершина которого была обращена к противнику, а основанием служила река Прут.
По обеим сторонам этого треугольника русские войска были развернуты в линию. Внутри этого боевого порядка располагались артиллерия и конница. Ближе к реке был сооружен (гуляй город) вагенбург. Правый фас боевого порядка русской армии прикрывало болото. Поэтому с этой стороны русское командование ограничилось защитой рогатками. Левый же фас успели укрепить не только рогатками, но и сплошной линией окопов.
Примерно за три часа до захода солнца 20 июля турки, не дожидаясь подхода всей своей армии и артиллерии, атаковали русский лагерь. В атаке приняли участие до 20 тысяч янычар. Построившись в боевой порядок в форме клина, они нанесли главный удар по дивизии генерала Халларта. Турецкая конница в атаке участия не приняла, а поддерживала свою пехоту морально – криками. Натиск янычар был очень силен, однако мощный огонь русских почти в упор не только охладил их пыл, но привёл в большой замешательство и принудил их к поспешному отступлению. Дело дошло до того, что турецкие военачальники рубили саблями беглецов, пытаясь остановить и привести в порядок свои войска, но всё было напрасно. Генералы Халларт, Волконский и другие офицеры получили ранение. Королевский советник турецкого визиря генерал Станислав Понятовский, наблюдавший за боем, вспоминал потом, что натиск янычар был отражён лишь благодаря сильному артиллерийскому огню русских и выставленным повсюду рогаткам.
[1] Ёж – оборонительное приспособление из сваренных между собой заточенных металлических колышков, которые протыкали копыта лошадей и ноги наступающих солдат
К ночи сражение стало затихать. Правда, и ночью янычары дважды поднимались в атаку, но были снова отбиты. Потери русской армии в этот день составили примерно 750 человек убитыми, 1 200 – ранеными и около 730 взятыми в плен или пропавшими без вести. Турки потеряли около 8 тысяч убитыми.
Начальник янычар и великий визирь Балтаджи-Мехмет-паша приказали устроить окопы и закрепляться. Тем временем подошла турецкая артиллерия. Началась орудийная дуэль, продолжавшаяся вплоть до рассвета. Русские стреляли настолько удачно, что заставили великого визиря перевести свою ставку на расстояние, недосягаемое для огня. В течение ночи противник пытался приблизиться к русскому лагерю, но сильною стрельбою был отбит.
Сражения с турками продемонстрировали высокое военное искусство русских офицеров и отличную подготовку пехоты и артиллерии. Залповый огонь пехоты и плотный огонь артиллерии производили опустошение в рядах янычар. Воспользовавшись тем, что янычары вели наступление на одном направлении, русское командование снимало войска с неатакованных участков и смело вводило их в сражение.
Энергичный отпор русской армии оказал на янычар большое моральное воздействие – это подтвердили потом сами турки в беседах с русскими офицерами. Уже после провала второй атаки кегая – помощник великого визиря, фактический командующий турецкой армией – заявил Станиславу Понятовскому: «Мой друг, мы рискуем быть разбитыми, и это неизбежно случится». Однако Пётр не стал рисковать и от контратаки отказался. Он писал: «Сие не могли учинить для того, что обоза окопать не было время, а ежели б не окопав идти на них, то б конница их ворваться могла, и всё б могли потерять пропитание, которого и так мало было». Если бы русские стали преследовать отступившую янычарскую массу, победа могла бы стать полной. Но русские боялись покинуть лагерь из-за обоза, который не был достаточно защищён от мобильной татарско-турецкой конницы.
Несмотря на успешное отражение турецких атак, положение русской армии продолжало оставаться очень тяжёлым. «Люди и лошади, — отмечал в своем дневнике генерал Халларт, – не отдыхали более трех суток кряду. К тому же всюду испытывался недостаток в боевых припасах и провианте». На серьезность положения, в котором очутилась русская армия, указывал и сам Пётр I: «И правда, никогда как и почал служить, в такой дисперации не были, понеже не имели конницы и провианту».
Самонадеянность Петра и его военачальников при организации этого похода сыграла с ними злую шутку. Когда Пётр всё это осознал, было уже поздно. И он пришёл в ужас.
По свидетельству датского посла Юля, царь бегал по окружённому со всех сторон русскому лагерю и от отчаяния неистово бил себя кулаками в грудь: «Как рассказывали мне (очевидцы), царь, будучи окружён турецкою армией, пришёл в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство (окружавших его) думало, что с ним удар (припадок?). Офицерские жены, которых было множество, выли и плакали без конца».
Неужели самообладание и выдержка на самом деле изменили Петру Алексеевичу? Недоброжелательно настроенный по отношению к царю и вообще к русским Моро де Бразе об этом не пишет ни слова, хотя всё время наблюдал за поведением Петра. Более того, де Бразе пишет, что всё время видел государя в самых опасных местах, вместе со своими солдатами и не терявшего присутствия духа.
В эти судьбоносные часы царь, якобы, направил в Петербург следующее письмо:
«Господа Сенат! Сим извещаю вас, что я со своим войском без вины или погрешностей со стороны нашей…в четырёхкраты сильнейщею турецкою силою так окружён, что все пути к получению провианта пресечены, и что я, без особливыя Божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны почитать меня своим государём и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице своём. Но есди я погибну, и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники».
Страшное письмо, невозможное, потому что мы привыкли видеть в Петре победителя, человека, всегда хорошо владеющего ситуацией, разумного, предусмотрительного и мудрого правителя, следы трусости или истерики в письме явно отсутствуют. Трезвый расчёт, предусмотрительность – да. Конечно, здесь, под Прутом, у него явно не выдерживали нервы, и безысходность положения заставляла его трепетать перед ужасными последствиями.
Мы намерено говорим «якобы», потому что многие историки подвергают сомнению достоверность этого письма, впервые опубликованного в 1785 году в Германии, а в 1786 году в России. Автор публикации – известный собиратель «анекдотов» о Петре Великом Якоб Штелин. Откуда он взял текст, не известно, потому что подлинника до сих пор никто не видел. Знаток личности Петра современный русский историк Н.И.Павленко в одной книге о царе считает существование указанного письма возможным, а в другой книге о нём – маловероятным.
Согласно некоторым источникам, неадекватное поведение Петра выразилось и в том, что первой мыслью его при совершенном окружении русской армии турками было желание удрать в одиночку, бросив армию на произвол судьбы. Этот факт тоже бесспорен и подтверждается документами. Царь обращается к казаку Ивану Некульжу с просьбой вывезти его и Екатерину из окружения. Когда попытка бегства оказалась невыполнимой, Пётр скрылся у себя в палатке и махнул на всё рукой. Им снова овладело какое-то оцепенение. Согласно Павленко, царь хотель лишь вывезти из лагеря супругу Екатерину, но она якобы отказалась покинуть мужа в такую трудную для него минуту.
Ю.Юль оценивает ситуацию следующими словами: «В самом деле, кто мог бы ожидать от такого умного и опытного в военном деле государя, участвовавшего в стольких походах против искусного врага, той ошибки, что не имея сведений ни о силах неприятеля, ни о его приближении – эти сведения царь получил лишь тогда, когда турецкая армия находилась от него уже в полумиле, – он вступит в такую пустынную страну как Валахия, где нельзя достать никакого продовольствия, и отошлет от себя генерала Рённе с 9 000 человек кавалерии?… С другой стороны, можно ли было предположить, чтобы турки согласились на каких бы то ни было условиях заключить мир и выпустить из рук христианскую (армию), когда имели её в своей власти?»
Удача турок во многом объяснялась настойчивостью и грамотными советами Станислава Понятовского. Балтаджи-Мехмет-паша ни за что бы не решился пойти на окружение русской армии, если бы не воля Девлет-Гирея и упорная вежливость поляка, неплохого знатока военного дела. Мехмет-пашу все время приходилось успокаивать, что окружённые русские солдаты уже ничего не смогут противопоставить татаро-турецкому войску, что у них пали все лошади, что они умирают от жажды и голода и что ни в коем случае нельзя ослаблять кольцо окружения, а, наоборот, следует сжимать его все плотнее.
И всё же регулярная армия Пётра I продолжала быть грозной силой. Её солдаты сохраняли высокий моральный дух. «Если принять в расчет тяжёлые обстоятельства, в которых находилась царская армия, то вела она себя удивительно доблестно», – фиксирует в своём дневнике Юль. – «Царь передавал мне, что сам видел, как у солдат от жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни и проч. Словом, бедствия армии не поддаются описанию. Если судить по слышанным мною подробностям, в положении более отчаянном никогда ещё не находилась ни одна армия».
В ином положении находились турецкие войска. Они не страдали от недостатка пищи или воды, но были деморализованы только что понесёнными потерями. И когда утром 10 (21) июля великий визирь попытался бросить янычар в новую атаку, то не смог сделать этого из-за их категорического отказа идти на новый штурм русского лагеря. Турок было много, но мало кто хотел получить картечь или пулю в лоб. Страх перед русским отпором способствовал возникновению патовой ситуации.
В ночь на 10 (21) июля в русском лагере проходил очередной военный совет. На нём высказывалось мнение «атаковать ночью неприятеля силами в несколько тысяч человек и прогнать его с занятых им позиций». Если при этом счастье будет сопутствовать, и если представится возможность, то после этого планировалось на рассвете атаковать неприятеля всей армией. Однако из-за большого риска эта идея была отклонена Петром I. С этим постфактум согласен и датчанин Юуль: «Если бы даже допустить (предположение), весьма мало вероятное, что царь (в этот раз) одержал бы победу над турками, то война всё равно чрез это не прекратилась бы. Она затянулась бы надолго; между тем (кампания) против шведов была бы на то время приостановлена или же действия ее лишились бы должной энергии».
Утром 21 июля турки начали артиллерийский обстрел русского лагеря, который продолжался беспрерывно до двух часов дня. Он вёлся и с противоположного берега Прута, куда, как мы уже писали, переправилась часть турецких войск. Это ещё больше осложнило положение, так как затруднило снабжение армии питьевой водой. Под председательством Петра I вновь был созван очередной военный совет. Его участники приняли решение предложить великому визирю перемирие, а в случае отказа – атаковать противника всеми силами. Свидетель и участник совещания де Бразе пишет: «Государь, генерал Янус, генерал-поручик Остен и фельдмаршал держали долго тайное совещание. Потом они все подошли к генералу барону Халларту, лежавшему в карете по причине ранения… и тут, между каретою сего генерала и каретою баронессы Остен…положено было, что фельдмаршал будет писать к великому визирю, прося от него перемирия…»
В стан неприятеля был отправлен унтер-офицер Шепелев (согласно де Бразе, это был трубач генерала Януса) с письмом за подписью генерал-фельдмаршала Шереметева, в котором излагалось указанное мирное предложение. Ответа от визиря не последовало. Тем временем русские продолжали укреплять свой лагерь и одновременно готовиться к прорыву вдоль Прута на север. Вскоре великому визирю было послано второе письмо. В нём указывалось, что если турки будут медлить с ответом, русская армия перейдёт в наступление. Но ответа не последовало и на этот раз. Тогда Пётр I отдал приказ выступить из лагеря и атаковать турецкие позиции. Но едва построенные в боевой порядок русские полки прошли несколько десятков сажен, как «от турков тотчас прислали, чтоб не ходили, ибо оне мир приемлют, и для того учинить унятие оружия, и чтоб прислали, с кем об оном мире трактовать». Так у Юля.
Моро де Бразе в своих записках уточняет, что всё произошло намного проще. Трубач генерала Януса вернулся в лагерь через 2 часа в сопровождении янычарского аги. Турок прибыл на пост генерала Бергхольца и заявил на французском языке, чтоб мы прекратили огонь, после чего и турки перестанут стрелять, и чтоб русская сторона высылал к визирю своих эмиссаров для переговоров. Не прошло и двух часов, пишет де Бразе, как перемирие было объявлено, и в турецкий лагерь отправился вице-канцлер П.Шафиров. Когда Шафиров уехал на переговоры, любопытные турки толпами, как на экскурсию, повалили к русским передовым линиям, чтобы хорошенько рассмотреть своих противников.
Встревоженные русские генералы, как наседки вокруг цыплят, забегали по постам, опасаясь коварной атаки со стороны турок. Генерал Бергхольц воспользовался услугами вышеупомянутого аги, который немедленно разогнал своих соотечественников и выставил со своей стороны караулы. Когда один из рядовых сипахов всё-таки зашёл за черту и появился на территории русского лагеря, к нему подошёл его офицер и одним взмахом сабли на глазах у русских отрубил ему голову. После этого никто в русский лагерь заходить не захотел.
Решение турецкого командования вступить с русскими в переговоры было отнюдь не случайным. Бой 9 (20) июля наглядно показало преимущество русской регулярной армии над армией Османской империи. Победа над ней представлялась туркам весьма проблематичной. И великий визирь счёл более выгодным добиться дипломатическим путем своих целей в войне, чем идти на риск генерального сражения. Де Бразе, вспоминая о беседе с турецким пашой из окружения великого визиря, писал:
«Твердость наша их изумила… они не думали найти в нас столь ужасных противников… судя по положению, в котором мы находились, и по отступлению, нами совершенному, они видели, что жизнь наша дорого будет им стоить, и решились, не упуская времени, принять наше предложение о перемирии, дабы нас удалить. Он объявил, что в первые три дня артиллерия наша истребила и изувечила множество из их единоземцев…»
Против ведения мирных переговоров выступили крымский хан и Станислав Понятовский, которые полагали, что из-за недостатка продовольствия русские сами через несколько дней сдадутся. Однако их доводы Мехмет-пашой не были приняты во внимание.
Ведение переговоров с турками было возложено на государственного подканцлера барона П.П. Шафирова. Удивительно, что важнейшие в своей жизни переговоры, в которых решалась судьба православной России, царь доверил …еврею (впрочем, крещённому). Нет, царь не был юдофобом, но социальное положение евреев в русском государстве было тогда не очень уж и завидным: евреев терпели, но внутренне, как и в прочих странах Европы, презирали, и особого хода в государственных делах не давали. А вот Шафиров добился при Петре высочайшего положения – он был уже помощником государственного канцлера! Впрочем, при Петре Великом было несколько евреев, сделавших блестящую карьеру. Ещё более удивительно то, что Шафиров спасёт и Россию, и армию, и самого царя от позорного плена! Если считать дипломатию искусством возможного, то Шафиров добился невозможного.
Мирный трактат с Османской Портой, заключённый на Пруте, несомненно, явился наивысшим из его достижений. Это был его звёздный час. Он получил от Петра I полномочия соглашаться на самые крайние условия турок – вплоть до отдачи шведам Лифляндии и даже Пскова! (То, что к мирным переговорам подключится Карл XII, у Петра сомнений не было). В инструкции царя, в частности, говорилось: «всё чини по своему разумению, как тебя Бог поставит, а ежели подлинно будут говорить о мире, то ставь с ними на всё, чего похотят, кроме склавства[1]».
П.Шафиров повёз к великому визирю письмо, подписанное главнокомандующим Шереметевым. В переговорах с визирем царь участвовать не мог – не тот ранг был у Мехмет-паши. Когда русский вице-канцлер появился в турецкой палатке, в груди того возликовало от радости: Аллах не забыл его своим вниманием! Мир с русскими и победоносное, триумфальное, немедленное возвращение в Стамбул! К черту всех этих поляков Понятовских и татарских Девлет-Гиреев с их кровожадными наклонностями. Ему эта война совсем не нужна, ему нужен почётный и скорый мир. И такой мир русские предлагают сами. Балтаджи немедленно распорядился объявить перемирие и начать переговоры о мире.
Шафирову турки предъявили следующие условия мира: вернуть им Азов, разорить крепости Таганрог, Каменный Затон и Самару, выдать Дмитрия Кантемира и тайного советника Петра Савву Рагузинского-Владиславовича, возместить не полученную с Молдавии дань, ликвидировать русское посольство в Константинополе, отдать всю артиллерию и снаряжение.
Однако русский вице-канцлер сразу заявил визирю, что на таких условиях «господин фельтмаршал миру отнюдь не учинит». В ходе дальнейших переговоров, благодаря дипломатическому искусству Шафирова и желанию самого турецкого командования поскорее закончить войну, удалось добиться отказа турок от ряда требований. Например, они не стали настаивать на передаче им артиллерии, возмещении дани с Молдавии, выдачи Дмитрия Кантемира и Саввы Рагузинского. Но они потребовали, чтобы сам Шафиров и сын генерал-фельдмаршала Шереметева, полковник Астраханского полка Михаил Шереметев, отправились в Стамбул в качестве гарантов выполнения Россией условий мирного договора.
Отчаявшись повлиять на Мехмет-пашу и отговорить его от переговоров с русскими, С.Понятовский написал Карлу ХII письмо и немедленно отправил его в Бендеры с капитаном французского драгунского полка Жаном Луи Буске. Он в такой спешке составлял это послание, что неправильно датировал его 1710 годом. Вот его дословный перевод со шведского языка:
«Сир, с величайшим почтением припадаю к коленям Вашего Величества, чтобы уведомить, что царь и вся его армия, кроме генерала Рённе с 10 тысячами всадников, местонахождение которого мне неизвестно, окружены. Царь послал к визирю предложение о мире, который он желает заключить и с Вашим Величеством. Был дан ответ, чтобы за условиями мира явился Шереметев, а в это время делаются приготовления к сражению. Визирь пообещал мне не подписывать ничего без Вашего Величества, чьё немедленное присутствие здесь или инструкции и полномочия теперь необходимы. Прошу прощения у Вашего Величества за то, что письмо исполнено на клочке бумаги, но ничего более достойного не попалось под руку, чтобы с величайшим усердием и величайшим почтением броситься к коленям Вашего Величества. Сир, остаюсь ничтожнейшим и верноподданнейшим слугой Вашего Величества. Понятовский».
Пока Шафиров вёл переговоры, а капитан Буске скакал в Бендеры, русский лагерь пребывал в напряжённом ожидании. Первое донесение Шафирова было не очень обнадеживающим. Вице-канцлер писал, что «турки не зело в склонности к трактатам состоят», и советовал Петру I быть готовым к любой неожиданности. В следующем донесении Шафиров сообщал, что турки пошли на переговоры и в качестве заложника потребовали сына Шереметева.
Ночь на 11 (22) июля прошла сравнительно спокойно, хотя турки продолжали строить шанцы, а русская армия стояла «во фрунте со всякою готовностию». В первой половине дня 11 (22) июля в русском лагере состоялись два военных совета, на которых было единодушно решено: в случае, если турки не согласятся на мир, а потребуют капитуляции, пробиваться вдоль Прута на север. Готовность к началу марша назначалась на четыре часа пополудни. Большая часть офицеров пятый день не видела хлеба, не говоря уж о солдатах. Изнурённые кони лизали землю.
Однако в полдень приехал Шафиров с известием, что условия мирного договора с турками в основном согласованы, остались лишь некоторые спорные пункты, из-за которых он и вернулся в свой лагерь. Получив санкцию Петра I на подписание мира любой ценой – даже отдачей шведам Пскова и других земель, он возвратился в турецкий лагерь. Его тотчас же принял Балтаджи-Мехмет-паша. Русский представитель заявил, что хотя условия мира «предосудительны его царского величества высокому интересу», тем не менее, «не желая напрасного человеческой крови пролития» и не желая войны с Турциею, фельдмаршал «приказал мирный договор на тех пунктах заключить». Вечером в турецкий лагерь отправился Михаил Шереметев, произведенный Петром «для лутшего почтения» из полковников в генерал-майоры. Царь подарил ему свой портрет стоимостью приблизительно в две тысячи риксталеров. Больше своего сына фельдмаршал Шереметев не увидит.
М. де Бразе пишет: «Когда увидели, что дело клонилось к миру не на шутку, мы отдохнули, переменили бельё и платье; вся наша армия, начиная с царя, походила на трубочистов; пот, пыль и порох так покрывали нас, что мы друг друга уже не узнавали. Менее нежели через три часа все явились в золоте, всякий оделся как можно великолепнее».
12/23 июля русские увидели одну из придворных повозок, в которой в турецкий лагерь повезли подарок великому визирю – 200 000 червонцев золота и драгоценностей. Иностранные источники обычно пишут о том, что свою лепту в сбор средств на подарок турку внесла Екатерина, пожертвовав на это часть своих драгоценностей. Источники, в том числе и русские, утверждают, что в числе пожертвований царицы был бриллиантовый перстень. Есть мнение, что поведение царицы в критические часы на Пруте, в отличие от поведения её супруга, было более мужественным, трезвым и сдержанным. Есть другие сведения о поведении ещё не коронованной Екатерины на Пруте: Ю.Юль утверждает, что в критические часы окружения русского лагеря турками царица Екатерина раздарила все свои драгоценные камни и украшения первым попавшимся слугам и офицерам, но по заключении мира отобрала у них эти вещи назад, объявив, что они были отданы им лишь на сбережение, что маловероятно, по причине слишком большой численности «хранителей».
Как бы то ни было, в полдень 12/23 июля между Россией и Турцией был заключен мирный трактат. Говорят, что П. Шафиров сильно напугал турок своим заявлением о том, что к русской армии вот-вот должно было подойти подкрепление. Вице-канцлер уверял великого визиря, что при решительном характере Петра вряд ли стоило ожидать сдачи армии или царя в плен: скорее он уложит всю армию на поле битвы, но живым в руки турок не сдастся. Как мы увидим ниже из беседы Карла XII с Мехмет-пашой, аргумент о гибели царя мог сильно подействовать на визиря, ибо его восточный менталитет не мог примириться с тем, чтобы страна, пусть враждебная, оставалась без правителя.
Как бы там ни было, но блеф удался. С русской стороны его подписали государственный вице-канцлер барон П.П.Шафиров и генерал-майор граф М.Б. Шереметев, с турецкой – великий визирь Балтаджи-Мехмет-паша.
Крымский хан от злости и досады плакал.
Понятовский рвал и метал, но ничего не мог поделать. Поляк предпринял попытку путём подкупа поднять бунт среди янычар против великого визиря, но не добился успеха. Янычары, по словам самого Понятовского, «взяли деньги и, не двинувшись с места, лишь выразили (ему) соболезнование».
Генерал Янус фон Эберштэдт, называвший безумцами тех генералов, которые завели русскую армию в западню, отдавал теперь пальму первенства в безумстве турецкому великому визирю. Но, как пишет де Бразе, Богу было угодно, чтоб генерал неверных был ослеплён блеском 200 000 червонцев и чтобы освободить великое множество честных людей от турецкого плена.
Тем временем генерал К.-Э. Рённе продолжал успешное наступление на юг. 14 (25) июля, то есть два дня спустя после подписания мирного договора, он штурмом захватил валашский Браилов, где находились большие запасы продовольствия. Случись это событие несколькими днями раньше, условия мирного договора были бы, возможно, иными, но 16(27) июля генерал получил приказ Петра I вернуть Браилов туркам, а самому идти на соединение с главными силами. Но положительный эффект от рейда кавалерии Рённе всё-таки был.
Турки по отношению к своим недавним врагам, в отличие от крымских татар, относились исключительно дружелюбно и с большим уважением. Так уже на следующий день после заключения мира П.П.Шафиров доносил Петру I из ставки великого визиря: «Зело турки с нами ласково обоходятся, и, знатно, сей мир им угоден». Великий визирь прислал в русский лагерь в качестве личного подарка продовольствие, в том числе 1 200 повозок с хлебом и рисом. В столице Порты по случаю мира несколько дней продолжались празднества. Уже в конце июля Ахмет III ратифицировал Прутский мирный договор.
Сразу после подписания мира, в тот же день, в 6 часов вечера вся русская армия с развёрнутыми знаменами и барабанным боем выступила из своего лагеря на север, к Могилёву (Подольскому). Никто не подсчитывал точные потери русских в этом походе. Моро де Бразе пишет о 4.800 убитых, имея в виду, по всей видимости, потери в последних июльских боях. Число же умерших в походе от голода, жажды и болезней, по всей вероятности, составило около 26 тысяч человек. Турки якобы признались русским, что в эти же дни потеряли около 9 000 человек убитыми.
Дневник генерала Халларта (в пересказе Ю.Юля) раскрывает нам некоторые подробности ухода русской армии от Прута на север:
«12/23 июля. Турки очистили нам проход со стороны нашего правого крыла, так что пополудни мы (могли) удалиться от них en bataille… Верховный визирь, предостерегая нас от татар, велел сказать, что ничего существенного и прямо враждебного они против нас не предпримут, но что всё же татары люди и конокрады; тех, кого мы поймаем на месте преступления, (визирь) предоставлял нам, если мы желаем, казнить смертью. Однако, хотя мы и приняли против татар всякие предосторожности, они всё-таки сумели увести у нас несколько лошадей и убили некоторых из наших людей, в том числе инженер-подполковника Taisan’a. (В то время как Taisan) продавал татарам пистолеты, один из них, взяв у него пистолет, бросился бежать. Тогда Taisan выхватил другой пистолет, чтобы выстрелить (в беглеца), но в эту минуту другой татарин пронзил (Taisan’a) сзади копьём, так что тот упал наземь мертвым. Мы немедленно пожаловались на такое бесчинство верховному визирю, который на другой день прислал к нам пашу с тысячью всадников spahi, имевших охранять нас до переправы через Прут, разгоняя татар. Шли мы не только эту ночь, но, сделав около полуночи привал часа на два, продолжали идти и (весь) следующий день.
13/24 июля. За недостатком фуража шли до полудня. Отойдя от неприятеля на четыре мили, мы расположились лагерем и простояли тут несколько часов, потом продолжали марш до одного места, находящегося в двух милях от Ясс. Здесь турки расстались с нами».
Так закончился Прутский поход. Он показал мужество и стойкость русских солдат, офицеров и генералов, их высокую боевую выучку, наглядно продемонстрировал значительные преимущества регулярной армии над многочисленными, храбрыми, но недостаточно дисциплинированными турецкими войсками. В то же время он выявил ряд существенных недочетов, допущенных при планировании похода. Были сделаны просчёты в оценке татарского фактора и готовности балканских славян эффктивно поддержать русскую армию. Не была произведена тщательная разведка незнакомого театра военных действий. Не было обеспечено провиантирование армии. Отрицательную роль в исходе Прутского похода сыграли некоторые иностранные офицеры, подчас не выполнявшие боевые приказы. Но главным виновником поражения был, конечно, сам царь Пётр.
Н.Павленко указывает на ряд обстоятельств, способствовавших удачному уходу русской армии из Прутской мышеловки. Историк пишет, что успеху П.Шафирова способствовал тот факт, что турки были плохо информированы о состоянии русской армии и об истинных настроениях царя и генеральской верхушки. Они не знали, что в кармане у Шафирова была запасная инструкция царя, согласно которым русская сторона, в случае несговорчивости визиря, была готова пойти на куда более серьёзные уступки. К тому же турки перехватили донесение царю от Рённе, из которого явствовало, что генерал справился с поставленной задачей и перерезал их коммуникации. Царь об этом на момент переговоров не знал и был готов на уступки, но визирь был информирован и опасался, что русская армия пойдёт на прорыв и уйдёт из окружения. К тому же мирных переговоров требовали янычары – идти в бой с русскими они категорически отказывались.
В этом и состоял весь секрет успеха Шафирова. Впрочем, уже на первой встрече посланец Петра по внешним, малозаметным признакам поведения Мехмет-паши понял, что турки не уверены в своём военном успехе и готовы к мирным переговорам. Использовать запасную инструкцию царя ему не пришлось.
После завершения похода царь отыскал виновных среди своих военных и уволил из армии более 200 иностранцев: 12 генералов, 14 полковников, 22 подполковника и 156 капитанов. Генерал-фельдмаршал Шереметев объявил им, что его царское величество, заключив мир с турками, уже не имеет надобности в таком количестве иностранных офицеров. Некоторые из офицеров были отпущены без «Abschied», т.е. без выплаты отпускных денег.
[1] Склавство – рабство, плен