— Аня, ты же получила сегодня? Зайди после работы к маме, отвези ей двенадцать тысяч, — Игорь сказал это, не отрываясь от телефона, как будто попросил хлеба купить.
Аня поставила тарелку с пюре перед Кирюшей, вытерла руки о полотенце. Сын ковырял ложкой, размазывая по столу. В кухне пахло варёной картошкой и подгоревшим маслом — сковородку она опять забыла вовремя снять.
— Игорь, у меня после работы Кирюшу из сада забирать. И Полинке в секцию к пяти. Я физически не успею к Валентине Петровне на другой конец города.
— Ну переведи тогда на карту. Мама просила именно сегодня, у неё за свет долг и за домофон.
Аня прикусила губу. Двенадцать тысяч. Она работала фельдшером в районной поликлинике, получала тридцать восемь. Ипотека — семнадцать. Садик, секция, продукты. И вот эти двенадцать — как отрезать.
— Игорь, мы в прошлом месяце пятнадцать отдавали. На ремонт ванной ей. В позапрошлом — восемь, на лекарства. Мы сами уже полгода без нормальной зимней обуви Полинке ходим, она в том году в сапогах, которые жмут.
— Ань, это моя мать. Она одна. У неё пенсия — четырнадцать тысяч. Ты хочешь, чтоб она голодная сидела?
Кирюша уронил ложку на пол. Аня нагнулась, подняла, сполоснула под краном. Кран привычно свистнул — прокладку надо было менять ещё осенью.
— Я не хочу, чтобы она голодная сидела. Я хочу, чтобы мы нормально считали. У нас двое детей, Игорь. У нас ипотека.
— Мы же семья, — сказал Игорь, и Аню передёрнуло, потому что он произнёс это точно с интонацией Валентины Петровны. Точно. Как под копирку.
Она перевела двенадцать тысяч. Открыла приложение банка, посмотрела на остаток — девять тысяч четыреста до конца месяца. Девять тысяч на двоих взрослых и двоих детей на восемнадцать дней. Аня закрыла приложение и убрала телефон подальше, чтобы не смотреть.
Так было пять лет.
Аня вышла замуж за Игоря, когда ей было двадцать три. Он работал электриком на заводе, она только устроилась в поликлинику после колледжа. Валентина Петровна тогда показалась ей нормальной свекровью — не злой, не истеричной. Даже помогала первое время: приносила банки с вареньем, сидела с Полинкой, когда та болела.
Но деньги начались почти сразу.
Сначала — по мелочи. «Ребятки, скиньтесь маме на лекарства, давление замучило». «Ребятки, у меня стиральная машинка сломалась, мастер двадцать пять просит». «Ребятки, мне бы на зуб, а то жевать нечем, одни пеньки остались».
Аня каждый раз давала. Жалела. Думала — ну правда, пенсия маленькая, женщина одна, муж её давно умер. Нормально помогать.
Но потом суммы стали расти. И просьбы стали не просьбами, а чем-то вроде графика. Валентина Петровна звонила пятого числа — в день Аниной зарплаты, — и говорила, сколько ей нужно. Не просила. Говорила.
— Аня, там пятнадцать тысяч нужно. На обследование. Ты же получила сегодня?
Аня один раз попробовала сказать «нет». Это было три года назад, когда Полинке исполнилось четыре и нужно было покупать кровать — из старой она выросла. Аня сказала Валентине Петровне: «Мы в этом месяце не сможем, нам мебель детям нужна».
Валентина Петровна не кричала. Она сделала хуже — замолчала. А потом позвонила Игорю и сказала, что невестка, видимо, решила, что свекровь ей чужой человек. Что она, Валентина Петровна, растила сына одна, кормила его, учила, ночей не спала, а теперь ей кровать для ребёнка важнее, чем здоровье матери.
Игорь пришёл домой мрачный и сказал:
— Зачем ты мать обидела?
— Я не обижала. Я сказала, что в этом месяце не можем.
— Ты могла по-другому сказать. Она плакала.
Аня тогда переведа деньги. И кровать Полинке купили только через два месяца, когда Аня взяла подработку — ездила на вызовы по выходным.
С тех пор Аня больше не пыталась отказывать. Не потому что боялась. А потому что устала.
Каждый пятый день месяца — перевод. Валентина Петровна звонила, называла сумму, Аня переводила. Иногда Игорь добавлял из своих, но чаще — именно из Аниных. Потому что у Игоря зарплата «уходила на ипотеку и машину», а у Ани — «на всё остальное». И это «всё остальное» включало свекровь.
Аня как-то подсчитала в блокноте — том самом, магнитном, который висел на холодильнике. За четыре года они отдали Валентине Петровне около семисот тысяч рублей. Она даже не стала перепроверять. Она просто оторвала листок и выбросила в ведро.
Всё изменилось в феврале.
Аня пришла с работы в половине седьмого. Кирюша бегал по коридору в одном носке — второй где-то потерял. Полинка сидела в комнате и рисовала. Из кухни пахло — Игорь сварил пельмени. Это значило, что он в хорошем настроении. Когда в плохом — даже чайник не ставил.
— Мать звонила, — сказал Игорь, когда Аня сняла куртку.
— И?
— Ей надо тридцать. На окна.
Аня остановилась в коридоре. Кирюша дёрнул её за штанину — она машинально погладила его по голове.
— Тридцать тысяч?
— Ну да. Окна менять надо, у неё дует, рамы деревянные, совсем рассохлись. Она говорит — всю зиму мёрзла, болела из-за этого.
— Игорь, у нас нет тридцати тысяч.
— Ну найди.
Аня посмотрела на него. Он стоял у плиты, помешивал пельмени в кастрюле. Спокойный. Как будто сказал «купи молока».
— «Найди»? Где я найду? У меня зарплата тридцать восемь. Ипотека — семнадцать. Сад — четыре. Секция Полинке — три. Продукты. Кирюше зимний комбинезон — он из старого вырос, я уже два месяца откладываю. Где мне найти тридцать?
— Возьми в рассрочку где-нибудь. Или подработай в выходные, ты же раньше ездила.
— Раньше Кирюше не было двух лет и его не надо было каждые выходные водить к логопеду.
— Ань, я не знаю. Но мать без окон оставлять нельзя. Она старый человек.
— Ей пятьдесят девять лет, Игорь. Она работала до прошлого года. Она не старый человек, она на пенсию вышла.
— И что? Пенсия четырнадцать тысяч, ты сама знаешь.
Из комнаты выглянула Полинка:
— Мам, а почему вы громко разговариваете?
— Мы не громко, зайка. Иди рисуй.
Полинка постояла в дверях, посмотрела на отца, на мать, и ушла. Аня слышала, как она тихо закрыла дверь в детскую.
— Игорь, я не дам тридцать тысяч. У нас нет этих денег. Если ты хочешь — бери из своих.
— У меня из своих — ипотека и бензин.
— А у меня из своих — твои дети, которые едят, одеваются, лечатся и ходят в сад. Ты вообще знаешь, сколько стоит комбинезон на Кирюшу? Ты знаешь, что Полинке нужны кроссовки на физкультуру? Ты знаешь, что я три месяца не покупала себе ничего — вообще ничего?
Игорь поставил кастрюлю на стол, тяжело.
— Ты опять начинаешь.
— Я не начинаю. Я считаю. Возьми калькулятор и посчитай. Мы за пять лет отдали твоей маме больше семисот тысяч. Это цена машины. Это первый взнос на квартиру. Это деньги, которые могли пойти на наших детей.
— Мать мне дала больше, чем семьсот тысяч. Она меня вырастила.
Аня сжала зубы и вышла из кухни. Разговаривать было бесполезно.
На следующий день на работе Аня сидела в ординаторской, записывала карточки. Рядом сидела Наташа — терапевт с соседнего участка, они дружили уже три года.
— Наташ, — Аня отложила карту и потёрла переносицу, — скажи мне честно. Я ненормальная?
— В каком смысле?
— В смысле — свекровь опять денег просит. Тридцать тысяч на окна. А мы и так каждый месяц ей по десять-пятнадцать отдаём. Я не могу уже. А Игорь говорит — «найди». И я чувствую себя виноватой, как будто я жадная.
Наташа сняла очки, посмотрела на неё.
— Ань, ты сколько получаешь?
— Тридцать восемь.
— И сколько из них уходит свекрови?
— В среднем двенадцать-пятнадцать. Бывает больше.
— Это треть твоей зарплаты. При том, что у тебя ипотека и двое детей. Ань, ты не жадная. Ты лошадь, на которой все ездят.
— Но она же правда одна. Пенсия маленькая.
— У моей мамы пенсия шестнадцать. Она живёт в Рязани, в своей квартире. Платит за всё сама, ещё и мне банки закатывает на зиму. Потому что она умеет считать. А твоя свекровь — не умеет. Или не хочет.
— А вдруг ей правда не хватает?
— Ань, четырнадцать пенсия плюс двенадцать-пятнадцать от вас — это почти тридцать в месяц. На одного человека. В своей квартире без ипотеки. Куда она их девает?
Аня молчала. Она об этом думала. Много раз думала. Но каждый раз отгоняла от себя эту мысль, потому что думать такое про мать мужа — некрасиво.
— Ты знаешь, что она покупает? На что тратит? — спросила Наташа.
— Нет. Она не отчитывается. Говорит — «мне надо», и всё.
— Вот. А вы отчитываетесь. Перед ней. За свои же деньги. Ань, тебе надо это прекращать. Не потому что свекровь плохая. А потому что твои дети растут в экономии, которой можно было избежать.
Аня пришла домой и открыла банковское приложение. Открыла историю переводов. Стала выписывать в тетрадь — в обычную, в клеточку, какие в школе были.
Январь прошлого года — десять тысяч. Февраль — пятнадцать. Март — двенадцать. Апрель — восемь и ещё пять «до пенсии». Май — двадцать «на юбилей» — Валентина Петровна захотела отметить в кафе. Июнь — десять. Июль — пятнадцать «на путёвку в санаторий, врач настаивает».
Аня считала до двух ночи. Кирюша проснулся один раз, она дала ему воды, уложила обратно. Игорь спал.
За пять лет — если точно, за четыре года и девять месяцев — они перевели Валентине Петровне семьсот восемьдесят четыре тысячи рублей. Аня подчеркнула цифру дважды.
А потом сделала то, чего не делала никогда. Она открыла сайт Росреестра и вбила адрес квартиры свекрови. Просто так — из какого-то внутреннего чувства, которое подсказывало: проверь.
Информация была открытая. Квартира принадлежала Валентине Петровне. Однокомнатная, тридцать шесть квадратов.
Аня задумалась. Потом открыла «Авито» и нашла объявление. Прочитала его три раза.
Сдаётся однокомнатная квартира. Адрес — точно не свекровин, другой район. Но фотографии... На фотографиях Аня узнала покрывало. То самое, которое Валентина Петровна купила «на барахолке за триста рублей». Бирюзовое, с кисточками. И занавески. И кухня — маленькая, белая, с рыжим фартуком.
Аня стала искать дальше. Через полчаса она нашла в выписке ЕГРН то, что искала.
Валентина Петровна владела двумя квартирами. Однокомнатной, в которой жила. И ещё одной — двухкомнатной, в другом районе, которая досталась ей от сестры четыре года назад. Четыре года назад — как раз тогда, когда «просьбы» стали регулярными и крупными.
Валентина Петровна сдавала двухкомнатную квартиру. Аня нашла похожие объявления в том же доме — двушки там шли по восемнадцать-двадцать тысяч в месяц.
Двадцать тысяч. Плюс пенсия четырнадцать. Плюс двенадцать-пятнадцать от них. Итого — под пятьдесят тысяч в месяц. На одного человека без ипотеки, без детей, без кредитов.
Аня закрыла ноутбук. Руки тряслись. Не от злости — от обиды. Глупой, детской обиды, как будто её обманули в магазине, подсунули просрочку и ещё посмеялись вслед.
Она не стала будить Игоря. Не стала звонить Наташе. Она легла, накрылась одеялом и долго смотрела в потолок, слушая, как тикают часы в коридоре.
Утром Аня отвезла Кирюшу в сад, Полинку — в школу. Пошла на работу. Отсидела приём, записала четырнадцать пациентов, сделала два вызова. На обеде взяла телефон и набрала свекрови.
— Валентина Петровна, здравствуйте. Вы сегодня вечером дома?
— Дома, а что?
— Я заеду после работы. Поговорить надо.
— О чём?
— Приеду — скажу.
Валентина Петровна помолчала.
— Ладно. Приезжай к шести, я пирог поставлю.
Аня позвонила Игорю:
— Я вечером к твоей маме заеду.
— Деньги повезёшь? — сразу спросил он.
— Нет.
— А зачем тогда?
— Поговорить.
— Ань, ты только не ругайся с ней. Ей нервничать нельзя.
— Я не буду ругаться.
В шесть вечера Аня стояла у двери свекрови. Пятиэтажка, третий этаж, дверь обита коричневым дерматином. В подъезде пахло кошками и варёной капустой. Аня позвонила.
Валентина Петровна открыла — в домашнем халате, в тапочках. Невысокая, полная, с короткой стрижкой. Лицо приветливое, но глаза настороженные.
— Заходи, Анечка. Пирог готов, с капустой, как ты любишь.
Аня разулась, прошла на кухню. Маленькая кухня, чистая, с клеёнкой на столе. На подоконнике герань в горшке. Холодильник гудел — старый, ещё советский «Бирюса».
— Чай будешь?
— Буду.
Валентина Петровна налила чай, нарезала пирог. Аня сидела и смотрела на неё. Пять лет. Пять лет она приезжала сюда, привозила деньги, продукты, лекарства. Жалела. Переживала. Отказывала своим детям, чтобы свекрови было хорошо.
— Валентина Петровна, — начала Аня, — мне нужно поговорить про деньги.
Свекровь поставила чашку.
— Опять? Анечка, мы же сто раз обсуждали. Вы мне не чужие. Игорь — мой сын. Я его вырастила одна, без мужа. Я для него всё делала. А теперь мне тяжело одной, и я прошу помощи. Это нормально. Так во всех семьях.
— Не во всех.
— Ну ладно, не во всех. Но мы-то семья. Твоя зарплата — это наша зарплата. Мы одна семья, Аня. Я так воспитана: свои своим помогают.
Аня достала из сумки тетрадь и положила на стол, рядом с пирогом.
— Валентина Петровна, я посчитала. За пять лет мы с Игорем перевели вам семьсот восемьдесят четыре тысячи рублей. Это из тех денег, которые я зарабатываю. Из моей зарплаты фельдшера. Вот здесь — каждый перевод, дата, сумма.
Валентина Петровна посмотрела на тетрадь, потом на Аню.
— И что? Ты мне предъявляешь? Ты мне бухгалтерию ведёшь?
— Нет. Я вам показываю, что мы помогали. Много. Постоянно. При том, что у нас ипотека, двое маленьких детей. Кирюше комбинезон третий месяц не можем купить. Полинка ходит в сапогах, которые жмут.
— Ой, Аня, не надо мне тут жаловаться. Я Игоря в одних ботинках три зимы водила, и ничего, вырос. А вы молодые, здоровые, работаете оба. Могли бы побольше зарабатывать, между прочим.
— Могли бы. Если бы не отдавали треть моей зарплаты каждый месяц.
Валентина Петровна поджала губы. Её лицо стало жёстким — Аня знала это выражение. Сейчас пойдут слёзы или крик. Или и то, и другое.
— Значит, тебе мать мужа — обуза? Так и скажи. Скажи прямо: Валентина Петровна, вы мне не нужны, помирайте одна в своей квартире.
— Я такого не говорю.
— А что ты говоришь? Ты мне тетрадку принесла, как в бухгалтерию пришла! Ты мне выставляешь счёт за то, что помогала?! Я тебе что — чужая?
— Валентина Петровна, — Аня говорила ровно, хотя внутри всё дрожало, — я принесла не только тетрадку.
Она достала из сумки распечатку. Лист А4, сложенный вдвое. Положила рядом с тетрадью.
— Это выписка из ЕГРН. На вашу вторую квартиру. Двухкомнатную. На улице Маршала Жукова, дом четырнадцать, квартира семьдесят один.
В кухне стало тихо. Холодильник гудел. Часы на стене тикали. Валентина Петровна не двигалась.
— Вы получили эту квартиру в наследство от сестры четыре года назад. И все четыре года её сдаёте. За восемнадцать-двадцать тысяч в месяц. То есть ваш реальный доход — не четырнадцать тысяч пенсии, а тридцать два — тридцать четыре. Плюс наши двенадцать-пятнадцать. Итого вы живёте на пятьдесят тысяч. Одна. Без кредитов. Без детей. Без ипотеки.
Валентина Петровна молчала. Потом взяла чашку и отхлебнула чай. Руки не дрожали. Лицо не изменилось. Аня ждала крика, слёз, чего угодно — но свекровь просто пила чай.
— Ну и что? — наконец сказала Валентина Петровна. — Да, есть квартира. Сестра оставила. Я её сдаю. А что мне, продать её? Это моя подушка безопасности. Мне через год шестьдесят, здоровье не вечное. Мне нужны деньги на старость.
— Вам нужны деньги на старость. А мне нужны деньги на детство моих детей. Вам шестьдесят — у вас впереди пенсия и квартира. Моим детям пять и семь — у них впереди школа, форма, учебники, репетиторы, кружки, институт. Вы копите на старость за счёт моих детей.
— Ой, заладила — «мои дети, мои дети». Это и мои внуки, между прочим!
— Ваши внуки, которые третий месяц ходят в тесной обуви, потому что бабушке нужны деньги на окна. При том, что бабушка получает пятьдесят тысяч в месяц.
— Ты не смеешь мне указывать, как жить! — Валентина Петровна встала. Стул скрипнул по полу. — Я мать! Я вырастила сына одна! Я имею право на помощь! Это мои деньги — и те, что я зарабатываю, и те, что вы мне даёте! Потому что я заслужила!
— Валентина Петровна, вы нам врали. Пять лет. Вы говорили, что у вас четырнадцать тысяч пенсии и всё. Вы говорили, что еле сводите концы с концами. Вы плакали Игорю в трубку, что у вас нет денег на лекарства. А у вас — вторая квартира и доход, который больше моей зарплаты.
— Я не врала! Я просто не говорила!
— Это одно и то же.
Валентина Петровна схватилась за край стола. Лицо покраснело.
— Уходи. Уходи из моего дома. И Игорю скажи — пусть знает, какую змею в дом привёл. Ты моему сыну мозги промоешь, вы меня бросите, и я сдохну одна. Этого ты хочешь?
— Нет. Я хочу, чтобы мои дети были обуты. Это всё, чего я хочу.
Аня встала, убрала тетрадь и выписку обратно в сумку. Пирог так и стоял нетронутый, остывал.
— Мы больше не будем переводить деньги каждый месяц, — сказала Аня в прихожей, надевая ботинки. — Если вам нужна помощь — реальная, конкретная, с чеками и документами — мы поможем. Но «дай двенадцать, дай пятнадцать, дай тридцать» — всё, закончилось.
— Я позвоню Игорю! — крикнула Валентина Петровна из кухни.
— Звоните.
Аня вышла на лестницу. В подъезде было холодно, пахло сыростью. Она спустилась, вышла на улицу, дошла до остановки. Села на лавочку и минуту просто дышала. Руки тряслись. Сердце стучало. Но внутри — впервые за пять лет — было что-то похожее на ясность.
Телефон зазвонил, когда она садилась в маршрутку. Игорь.
— Ты что наделала? Мать рыдает. Говорит, ты ей какие-то бумажки принесла, обвинила во вранье.
— Игорь, у твоей мамы есть вторая квартира. Двухкомнатная. Она её сдаёт за двадцать тысяч. Ты знал?
Пауза.
— Какая квартира?
— От тёти Зины. Она получила её четыре года назад. Сдаёт. И нам об этом не говорила. Все пять лет рассказывала, что у неё четырнадцать тысяч пенсии и всё.
Длинная пауза.
— Откуда ты знаешь?
— ЕГРН. Это открытая информация. Любой может проверить.
Игорь молчал. Аня слышала, как он дышит в трубку.
— Я не знал, — наконец сказал он.
— Я верю. Но теперь ты знаешь. Поговори с ней.
— А что я ей скажу?
— Это ты сам решай. Но я больше не буду отдавать треть зарплаты. Мне детей кормить и обувать.
— Ань…
— Что?
— Подожди, я разберусь.
— Ты пять лет разбирался, Игорь. Ты пять лет говорил мне «мы же семья, помоги маме». А мама всё это время зарабатывала больше меня. Разбирайся. Но без моих денег.
Она нажала отбой. Маршрутка тряслась по ухабам, за окном мелькали фонари и серые пятиэтажки. Женщина рядом говорила по телефону: «Нет, я сказала двести грамм колбасы, а не триста, нас двое всего…» Обычная жизнь. Обычный вечер.
Дома было тихо. Кирюша спал — его уложила соседка тётя Люба, Аня попросила её утром. Полинка сидела на кухне и делала уроки.
— Мам, а папа звонил, — сказала Полинка. — Сказал, что задержится.
— Хорошо.
— Мам, а у вас с папой всё нормально?
Аня села рядом, обняла дочку. От Полинки пахло детским шампунем и карандашами.
— Всё нормально, зай. Давай домашку доделаем.
— Мам, а мне можно новые кроссовки? У меня старые порвались по шву. Мне физрук сказал, что нельзя в таких заниматься.
— Можно. На этой неделе купим.
— Правда?
— Правда.
Аня помогла Полинке с математикой, уложила её спать, постояла под душем — долго, пока горячая вода не кончилась. Потом сидела на кухне и ждала Игоря.
Он пришёл в одиннадцать. Сел напротив, не разуваясь. Лицо серое, усталое.
— Я был у матери.
— И?
— Она сначала отпиралась. Потом призналась. Квартира есть. Сдаёт. Говорит — это на чёрный день. Говорит — имеет право.
— Имеет. На квартиру — имеет. На наши деньги при этом — нет.
— Я ей так и сказал.
Аня подняла глаза.
— Правда?
— Правда. Я сказал — мам, зачем ты нам врала? У нас дети, ипотека, а ты деньги тянула и молчала. Она заплакала. Сказала, что я неблагодарный. Что она ночей не спала, растила меня. Что теперь я предал её из-за жены.
— А ты?
Игорь потёр лицо ладонями.
— А я сказал, что это не предательство. Что мне обидно. Что она мне врала — мне, своему сыну. И что Аня — не враг. Что Аня пашет на полторы ставки, чтобы семью тянуть, и имеет право не отдавать свои деньги.
Аня смотрела на него и не знала, что чувствует. Благодарность? Облегчение? Или злость — потому что он сказал это только сейчас, только когда ему принесли доказательства. А пять лет — пять лет он был на стороне матери. Без вопросов. Без проверок.
— Ань, — Игорь поднял голову, — прости, что я не слышал тебя. Ты мне сто раз говорила, а я...
— Ты говорил «мы же семья».
— Да.
— Мы семья, Игорь. Мы — ты, я, Полинка и Кирюша. Вот наша семья. И твоя мама — тоже родной человек, я не спорю. Но помогать — это не значит отдавать последнее. И не значит терпеть, когда тебе врут.
Игорь кивнул. Они сидели на кухне, и было слышно, как тикают часы и сопит за стенкой Кирюша.
— Я завтра поеду к ней ещё раз, — сказал Игорь. — Поговорю нормально, без крика.
— Хорошо.
— И давай Полинке кроссовки купим. И Кирюше комбинезон.
У Ани защипало в носу. Она сглотнула.
— Давай.
Валентина Петровна две недели не звонила. Вообще. Тишина. Аня знала, что Игорь к ней ездил — один раз, потом второй. Возвращался молчаливый, но не злой. Подробностей не рассказывал, а Аня не спрашивала.
Потом свекровь позвонила. Не Игорю — Ане.
— Аня, — голос был тихий, без обычного напора. — Приезжай, если можешь.
Аня приехала в субботу, после обеда. Кирюшу оставила с Игорем, Полинка была у подружки.
Валентина Петровна открыла дверь и выглядела как-то меньше, чем обычно. Не то что постарела — а как будто сдулась немного.
На кухне стоял чай и пирожки. Аня села.
— Я хочу сказать, — начала Валентина Петровна. Помолчала. — Я была неправа. Не во всём. Но в том, что не сказала про квартиру — неправа. Я боялась. Думала — если скажу, вы вообще помогать перестанете. А мне… мне не деньги нужны были, Аня. Мне нужно было знать, что я нужна. Что обо мне помнят. Что сын — мой. Дурацкая логика, я понимаю. Но я так привыкла.
Аня слушала. Не перебивала.
— Когда Игорь женился, мне стало страшно. Я осталась одна. Совсем одна. И эти деньги — это была как ниточка. Вы переводите — значит, помните. Значит, я вам нужна.
— Валентина Петровна, — Аня говорила медленно, подбирая слова, — вы нам нужны. Но не так. Полинка каждый раз спрашивает — когда к бабе Вале поедем? Кирюша ваши пирожки любит больше моих. Вы нужны — живая, рядом. А не как получатель переводов.
Свекровь сняла очки, протёрла. Глаза были красные.
— Я буду стараться, — сказала она. — Не обещаю, что сразу перестроюсь. Но буду стараться.
— Я тоже.
Они пили чай. Молча. Потом Валентина Петровна спросила:
— Как Полинка? Как учёба?
— Нормально. Математика тяжело идёт, остальное — хорошо.
— Я могу с ней позаниматься. Я же тридцать лет бухгалтером отработала, математику знаю.
Аня посмотрела на свекровь. Та сидела, сложив руки на столе, — ждала ответа.
— Приезжайте к нам в среду. Полинка обрадуется.
Валентина Петровна кивнула. Что-то в её лице дрогнуло — не плач, не улыбка, а что-то среднее.
Аня ехала домой в автобусе и смотрела в окно. Серый февральский город, мокрый снег, вывески магазинов, люди с пакетами на остановках. Обычная жизнь. Ничего не решилось до конца — она это понимала. Валентина Петровна не изменится за один разговор. Игорь будет иногда срываться и говорить «но это же мама». Деньги будут по-прежнему заканчиваться раньше, чем месяц.
Но кроссовки Полинке она купила вчера. Белые, с розовой полоской, тридцать четвёртый размер. Полинка надела их дома и ходила по коридору, не снимая, пока не уснула.
И комбинезон Кирюше — синий, с капюшоном, — висел на вешалке у двери. Новый. Первый за два года — новый, а не с «Авито».
Маршрутка качнулась на повороте. Аня достала телефон, открыла банковское приложение. Посмотрела на остаток.
Негусто. Но хватит до зарплаты. Без переводов свекрови — хватит.
Она закрыла приложение и убрала телефон. За окном зажигались фонари — по одному, через равные промежутки, как будто кто-то расставлял их специально, чтобы было не так темно идти домой.