Не успела страна обсудить заявление Игоря Матвиенко о переименовании «Иванушек», как в воздухе повис вопрос куда более серьезный, чем судьба одной поп-группы. Продюсер, который отныне просит называть себя «художественным руководителем», предложил зачеркнуть слово International в названии коллектива. Жест красивый, патриотичный и, главное, очень симптоматичный.
Но давайте представим, что это не разовая акция, а новый закон. Представим, что борьба с англицизмами решена на государственном уровне и надзиратели за чистотой речи взялись за дело всерьез. Ведь если слово «продюсер» (от английского to produce — производить) уже под подозрением, то где гарантия, что завтра под раздачу не попадет что-то более привычное?
Тень английского языка в русских палатах
Первое, что приходит в голову: техника. Мы живем в мире, где даже кнопка включения на любимом чайнике подписана не по-русски. Что делать со «смартфоном»? «Умный телефон» — звучит как название кружка робототехники. А «ноутбук»? «Блокнот» — это совсем не то, на чем печатают дипломы.
Следом потянется огромный пласт офисной жизни. Слово «менеджер» стало настолько родным, что кажется, будто было всегда. Но его паспорт выдан в Англии. Замена — «управляющий» или «руководитель». Вроде бы синонимы, но почему-то объявление «требуется уборщица» понятно всем, а «требуется клининг-менеджер» звучит солиднее и платят там, как правило, больше. «Бизнес» предлагают заменить на «коммерцию» или «дело». «Делать бизнес» и «делать дела» — чувствуете разницу в полете?
Гастрономический коллапс
Самый вкусный удар придется по нашим тарелкам. Запретить англицизмы в общепите — значит развязать войну с рестораторами. «Чизкейк» должен стать «творожной запеканкой», но это кулинарное преступление, потому что запеканка — это одно, а нежный, сливочный чизкейк — совсем другое.
«Бургер» превратится в «котлету в булке». Захотите вы съесть на обеде «котлету в булке»? Сомневаюсь. А «хот-дог», который дословно переводится как «горячая собака», и вовсе звучит как блюдо из голливудского фильма ужасов про злых псов-мутантов.
Где живут слова?
Лингвисты, которые десятилетиями изучают этот вопрос, давно разделили заимствования на три большие категории.
Первая — историческая броня. Слова, которые пришли к нам так давно, что стали роднее родных. «Тетрадь» из греческого, «кровать» оттуда же, «пальто» из французского, «трактор» из английского, «школа» из латыни. Их никто не тронет. Это фундамент.
Вторая — термины. Если бы Петр I не привез голландских слов для кораблей, мы бы до сих пор плавали «на чем бог послал». «Компьютер», «процессор», «геном» — это названия явлений, которых у нас не было. Их нечем заменить, кроме как страшными конструкциями вроде «электронно-вычислительная машина». Кстати, ЭВМ не прижилась, а «компьютер» — да.
И только третья категория — та самая «зона риска». Это сленг, модные словечки, интернет-жаргон. Их около тысячи. «Хайп», «краш», «лайк», «фолловер». У них есть русские синонимы: «шумиха», «предмет обожания», «одобрение», «подписчик». Но точность перевода хромает. «Шумиха» — это негатив, а хайп бывает и успешным. «Предмет обожания» — слишком длинно и пафосно, а «краш» — это короткий выдох влюбленности.
Ирония закона
Самое забавное в этой истории обнаружили красноярские журналисты. Они взяли текст самого закона о защите русского языка и попытались проанализировать его на предмет чистоты. В 1758 словах документа они нашли 266 заимствований. «Федерация», «депутат», «президент», «информация», «реклама», «коммерческий».
Закон, призванный бороться с иностранщиной, сам говорит на языке, который наполовину состоит из гостей из-за рубежа. Парадокс. Чтобы написать этот закон, авторам пришлось использовать слова, которые пришли к нам из латыни, греческого, французского и немецкого. Потому что исконно славянскими словами описать современное государственное устройство просто невозможно.
Живой организм не терпит клетки
Язык — это не музей восковых фигур. Это река. Она течет, размывает берега, принимает в себя притоки и даже если в нее попадает мусор, она перерабатывает его или выбрасывает на берег. Пытаться перегородить эту реку плотиной запретов — значит устроить потоп или болото.
В 2014 году, когда слово «селфи» стало бешено популярным, лингвисты в шутку предлагали замену — «самощёлк». Слово умерло, даже не родившись. А «селфи» осталось. Приживется ли оно навсегда? Неизвестно. Возможно, через 20 лет наши внуки будут смеяться над этим словом, как мы сегодня смеемся над «фотоаппаратом на мыльницу».
Второго Пушкина на горизонте не видно. Но это и не нужно. Пушкин не писал законов о языке. Он просто брал иностранные слова, если они были нужны для рифмы или смысла, и превращал их в русскую поэзию. Он чувствовал меру. Может быть, вместо того чтобы запрещать «Иванушкам» букву International, нам стоит просто вспомнить это чувство? Разрешить языку дышать. Ведь пока мы говорим — по-русски, на каком бы «смартфоне» ни читали новости, язык жив.