Худая девочка, устроившаяся на покрашенном деревянном подоконнике, имела кучу причин презирать свою жизнь. Она отламывала крошечные кусочки от тонкого ломтя хлеба, клала их в рот и не глотала сразу — жевала медленно, пока они не превращались в мягкую кашицу.
Так, по её мнению, можно было хоть немного обмануть голод и вечную горечь обиды.
Сначала она сердилась на судьбу, виня в своих несчастьях каких-то невидимых злодеев, а порой и мать, которую никогда не знала. Даже своё имя она не помнила — окрестили «найденышем» совсем посторонние люди.
Однажды она узнала правду: двенадцать лет назад по чьей-то злой прихоти она оказалась настоящим брошенным ребёнком. Её просто оставили на улице, не удосужившись доставить в приют. Фамилию дали по ближайшей автобусной остановке у странной больницы с особым профилем.
Днём рождения стал тот день, когда её нашли за киоском среди скудной городской растительности. Конечно, она ничего не помнила из того летнего утра, но буйное воображение рисовало всё в ярких красках. В её мыслях толпились люди на остановке. Вдруг кто-то обернулся — за павильоном раздавались необычные звуки.
Это она, преданная в младенчестве, ревела, не ведая, что творится. К счастью, утро было тёплым, и она не заболела. Вероятно, её подкинули за минуты до того. Добрые прохожие, качая головами, вздохнули о своих опозданиях и сдали малышку властям.
В фантазиях девочка даже выдумывала лица тех, кто коснулся её судьбы, и на них порой накатывала злость. Сдав находку государству, все разошлись по делам, проклиная безответственную мать.
Никому не захотелось усыновить или хотя бы навещать сиротку. У каждого — своя рутина, которую менять не хотелось. Никто так и не рассказал ей, где и как началась её жизнь. Ни записки при младенце, ни следов матери — поиски провалились.
Пытались отыскать женщину, числившуюся беременной в этом районе, — без толку. Подозревали пациенток соседней клиники, но директор уверенно заявил: беременных не было, родов тоже. Никто не заметил, как подбросили ребёнка. Объявлений о пропаже не висело, и мрачное будущее определилось само собой. Так она и росла под опекой государства.
Сердечная няня Светлана старалась не привязываться к малышам, что проходили через её руки, но этой симпатичной девочке отдала не только служебный уход, но и своё имя. Так подкидыш с остановки превратился в Светлану Александровну Волкову. Переезды по интернатам не ранили маленькую Свету — она с рождения не ведала иного мира.
Зато, подрастая, она жадно слушала истории о детях, попавших в приют осознанно. Те часто рыдали, брезговали чужой едой, и Света думала: может, и к лучшему, что не пришлось отвыкать от родных объятий — это было бы ещё больнее, чем никогда их не знать.
Глубоко внутри Света всё равно верила: однажды прекрасным утром её позовут в кабинет директорши Виолетты Сергеевны и сообщат что‑то невероятно радостное. Бесчисленное количество раз девочка прокручивала в голове варианты того, как всё может случиться дальше. Может, скажут, что нашлись люди, желающие её удочерить? Или всё окажется ещё лучше?
В её воображении строгая, но в сущности жалостливая директриса, прикусывая нижнюю губу, чтобы не выдать слёз, сядет напротив и тихо произнесёт, что Свету разыскала её настоящая, самая родная мама. Девочке становилось щекотно в носу, когда она представляла до мельчайших подробностей эту встречу и тот момент, когда наконец прозвучит объяснение: почему же когда‑то её подбросили грудной на автобусную остановку.
Фантазии утаскивали мечтательницу далеко. Света рисовала в своём воображении женщину из богатого, влиятельного рода. Та, конечно, никогда бы добровольно не отказалась от ребёнка. Значит, всему виной какой‑то злодей, коварный и жестокий — по‑другому быть не могло.
Её, Светку, а на самом деле, разумеется, совсем не Светку, а, к примеру, изящную Софию, похитили ради выкупа, но, испугавшись расправы со стороны могущественных родственников, бросили в людном месте, предварительно сняв все вещи и завернув в простую, ничем не приметную простыню. Попытка поделиться этими догадками с другой воспитанницей закончилась издёвками и колкостями, и после этого Света решила молчать. Теперь она предпочитала фантазировать в одиночестве и избегала любых разговоров о своём происхождении.
Она пряталась где‑нибудь подальше от шума и мысленно переходила границу между реальностью и миром грёз, где её непременно ждала встреча с семьёй и долгожданное счастье.
«Эй, Волкова, ты чего опять зависла?» — резкий голос воспитательницы вернул её обратно. «Сколько можно повторять? Внутри корпуса и в столовой есть запрещено. Вечно всё крошками усыплете, а я потом с тараканами воюю.
Ещё мышей разведёте, шастаете по углам с хлебом. И ноги на подоконник забираться не должны. Живо к техничке — бери ведро, тряпку и протри всё.
— Поняла? Все подоконники в этом крыле, до единого. Может, так дойдёт до твоей головы.
Девочка промолчала. Она слишком глубоко ушла в мечты, а любое уединение в детдоме считалось почти недозволенной роскошью.
Здесь всё происходило на виду, и своего уголка не было ни у кого. В двенадцать лет Света уже понимала: ей ещё относительно повезло — учреждение попалось не самое ужасное, кормили терпимо, да и персонал не всегда был жесток. Но как же сильно ей хотелось в семью.
Послушно выжимая тряпку и протирая подоконники, девочка снова ускользала в мир собственных грёз.
Со временем она поумнела и перестала доверять свои мечты даже тем, кого до этого записывала в подруги, и монотонная уборка стала спасением: пока она трудилась, не нужно было участвовать в коллективных перепалках и бороться за право просто высказать своё мнение.
За годы, прожитые в детдоме, Света выработала главное правило: нельзя выделяться — ни в худшую, ни в лучшую сторону.
Сливаться с общей серой массой казалось ей лучшим способом уберечься от неприятностей, и она строго придерживалась этой линии. Так и тянулись её дни. В учёбе она не стремилась прыгать выше головы и становиться отличницей, не проявляла особого интереса к швейному делу, которому их настойчиво обучали, и ни с кем по‑настоящему не сближалась.
Когда она достигла совершеннолетия, судьба снова выступила в роли редкого союзника. Едва прошло два месяца, как Свете выделили отдельное жильё. Да, это была не собственность, а обычный социальный наём. Да, обстановка мало напоминала картинки из глянцевых журналов. Зато имелись свои стены, пол и потолок, и Света искренне радовалась тому, что получила хотя бы это.
Пусть из всей мебели в квартире имелись только кровать, стол, одинокий стул и старенький шкаф. Девушке большего и не требовалось. Пусть кто‑то когда‑то выдрал дверной звонок, и теперь у входа уныло торчали перемотанные изолентой провода. Гостей Светлана всё равно не ждала: если кому‑то приспичит прийти, человек и в дверь постучать догадается. Главное, у неё наконец появилась своя крыша над головой.
Это были не хоромы, конечно, но маленькое личное пространство, где можно побыть одной. Она и представить раньше не могла, как сильно её давило постоянное ощущение чужих взглядов в стенах детдома. Вот только с работой выходило плохо. С её скромными навыками швеи никто особо не спешил расставаться с деньгами. В ближайших районах выбор вакансий ограничивался уборщицами да кассирами, но и в магазин на материально ответственное место вчерашнюю детдомовку брали крайне не охотно.
Перебиваясь случайными подработками вроде раздачи листовок, Света училась экономить каждую мелочь. Получалось тяжело: казалось, вроде бы начала привыкать, а деньги всё равно куда‑то утекают. То срочно нужны таблетки от внезапной простуды, то обувь по сезону пора менять, то ещё какая‑нибудь мелочь выскочит.
В итоге ей удалось уговорить старшую по дому, Наталью Николаевну, разрешить мыть полы в подъезде за небольшую плату, и с этой задачей Света справилась буквально до блеска — в прямом смысле слова. Посмотрев, с каким усердием трудится девчонка, суровая женщина оттаяла.
— Ладно, вижу, ты работящая. Завтра схожу с тобой в Домоуправление.
Будем просить, чтобы тебя хотя бы на полставки оформили. Там, правда, такая мегера всем верховодит, что о полной ставке можно не мечтать.
Она помолчала и добавила уже более твёрдым тоном: — А впрочем, и я молчать не стану. Требовать надо, чтобы на ставку взяли и платили по‑честному. Любят они, понимаешь, людей на ползарплаты держать. Не дам, чтобы за твой труд копейки бросали.
Так, во многом благодаря Наталье Николаевне, у Светы появилась первая постоянная работа.
Да, должность была далека от престижной, но девушка радовалась и этому, хотя с деньгами по‑прежнему оставалось туго. На фоне казённого учреждения самостоятельная взрослая жизнь обернулась для неё бесконечной борьбой за право просто не остаться голодной. Даже обычный хлеб, который она в детстве считала самым вкусным лакомством, временами становился практически роскошью.
По вечерам Света ходила на рынок за несколько кварталов от дома и по дешёвой цене, а иногда и совсем бесплатно, забирала немного подпорченные фрукты и овощи. Ей было неловко отнимать эту возможность у стариков, которые таким же образом пытались разнообразить свой стол, но детдомовская закалка помогала пропускать мимо ушей ехидные комментарии и косые взгляды.
Иногда ей даже доставалась крупа. С виду грубоватая продавщица из отдела бакалеи, протягивая пакет, приговаривала: «Ты крупу только хорошенько промой. Упаковка порвалась, я всё собрала — зачем добро выбрасывать? В общем, будь здорова».
Девушка начинала благодарить, но женщина, хлопнув её по плечу и тут же сунув ещё один пакет кому‑то из нуждающихся, быстро сворачивала разговор и спешила домой.
Света чувствовала себя неловко от того, что фактически живёт подачками, но голод оказывался сильнее стыда.
Пару раз симпатичная, худенькая девушка слышала недвусмысленные предложения «подзаработать», и одна предательская мысль о том, что стать любовницей какого‑нибудь торговца с широкой улыбкой и ледяными глазами — может быть единственным выходом, всё чаще мелькала у неё в голове.
Всё изменило одно случайное знакомство.
В тот вечер Света возвращалась с рынка, довольная тем, что ей удалось набрать вполне приличные картошку, помидоры и баклажан. Старушка, копавшаяся рядом в ящике с овощами, буквально всучила ей этот странный фиолетовый плод и защебетала: «Бери, не думай. Тут срежешь совсем чуть-чуть, и с картошечкой жарь, ой, матушка, ешь — как с грибами будет. А помидорку — на салат, царское блюдо получится».
Света шагала по лужам и невольно улыбалась. «Ну и что, что промозглый осенний дождь льёт стеной, а на боках моего овощного богатства — вмятины и пятна плесени. Зато случайная бабушка пообещала королевское блюдо, а значит, сегодня меня ждёт настоящий пир». При одной мысли о горячей еде в животе громко отозвался голод, и девушка, боясь окончательно продрогнуть, прибавила шагу по направлению к дому.
Представляя себе, как будет жарить картошку с баклажаном, а потом запивать это всё горячим чаем с остатками печенья, Света так размечталась, что чуть не споткнулась о чью‑то фигуру, растянувшуюся в подворотне. Здравый смысл, усталость и голод настойчиво толкали её идти дальше, но где‑то внутри вдруг громко заговорила совесть. Девушка инстинктивно отступила на несколько шагов и позвала неизвестного.
«Эй, ты чего тут разлёгся?» – бросила она, стараясь звучать грубо и безразлично. Тело на земле слабо шевельнулось, и спустя пару секунд раздался глухой голос: «Помоги… Меня побили и обобрали. В полицию идти бессмысленно. Мне бы просто очухаться и где-нибудь в тепле посидеть, а то чувствую, как коченею».
Незнакомец с усилием приподнялся, стал шарить по карманам, а затем просиял и радостно произнёс: «Вот это да, часть денег я в носовой платок спрятал, а эти уроды туда не долезли. Отлично, теперь я точно окажусь в тепле. Слушай, выручи, вызови, пожалуйста, такси, а то мой телефон вместе с остальным стащили».
Выругав себя мысленно за несоблюдение выработанного правила «ни во что не вмешиваться», Света не хотя ответила: «У меня телефона нет. Попробую выйти на проспект — там у кафе иногда такси дежурят». Она уже сделала шаг прочь, но мужчина растерянно продолжил: «Вот невезуха… Рано я обрадовался. В платке пусто».
Света внезапно для самой себя приняла решение: «Ладно, пошли ко мне. Отогреешься, а утром, в крайнем случае, до дома пешком доберёшься. Только сразу предупреждаю — брать у меня нечего».
Мужчина согласился, и вскоре они уже поднимались по лестнице к её этажу. К огромному облегчению девушки, по пути им никто из соседей не встретился. Не то чтобы Света кого‑то стеснялась, но становиться темой для обсуждений ей совсем не хотелось.
Дома гость умывался, приводил себя в порядок и, переодевшись в Светин халат, который был ему заметно мал, уселся на единственный кухонный стул. Представившись, он вкратце объяснил, как оказался в подобной передряге.
— Меня Вадимом зовут. Я тут, в городе, в стройбригаде тружусь. Сегодня подкинули шабашку — а кому лишние деньги мешают? Естественно, согласился. Хозяин после работы такси оплатить хотел, а я отказался.
Заглянул по дороге в магазин, решил бутылочку пива взять. Похоже, именно там и засветил, что с деньгами. В итоге и пива не попробовал, и вон как выгляжу.
Вадим замолк и принялся с видимым наслаждением есть жареные овощи, которые Света поставила перед ним. Девушка, устроившись у холодильника, тоже не теряла времени — ела, исподтишка изучая нового знакомого.
С каждой минутой он казался ей всё приятнее. Почувствовав на себе её заинтересованный взгляд, молодой мужчина поднял глаза и спросил:
— Слушай, а чего ты стоишь? Мне как‑то даже неловко.
Света смутилась.
— Да у меня гостей почти не бывает, стул один, мне самой больше и не надо.
Вадим удивился и тут же принялся осыпать свою спасительницу комплиментами
— Не верю. Такая красавица — и одна? Куда только этот мир катится… Честно, мне прямо не удобно. Это я перед тобой стоять должен, а не ты.
Не обращая внимания на её возражения, он аккуратно пересадил Свету на стул, а сам, выслушивая её подсказки, занялся приготовлением чая.
За неимением чайника напиток заварили в полулитровой банке. Светлана, расслабившись и согревшись, с удовольствием любовалась мужчиной, который принялся за ней ухаживать. Было немного неловко за скудное угощение, но как же ей было приятно ощущать заботу симпатичного Вадима.
продолжение следует