Михаил Меньшиков. КОГО ХОРОНИТ РОССИЯ. На смерть А.С.Суворина

• "Есть люди, со смертью которых как бы умирает часть России".
• "Суворину история России обязана, как и Каткову,—и в степени гораздо большей,—появлением ежедневной печати, как силы влиятельной и временами наиболее влиятельной из всех".
• "Наиболее сильные голоса, несущие государственное сознание и чувство народной чести, очень часто тонут в урагане воплей людей «молодших», а нередко и простой черни, всегда завистливой и раздражительной".
• "Поймите же, что тайна писательского таланта есть искренность и непритворность!"

Алексе́й Серге́евич Суво́рин (11 [23] сентября 1834, село Коршево, Воронежская губерния — 11 [24] августа 1912, Царское Село, Санкт-Петербургская губерния) — русский журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург. И.Н.Крамской. Портрет А.С. Суворина.

14 августа 1912 г.

После долгих и невыразимых страданий забылся вечным сном наш бедный Алексей Сергеевич. Смерть как бы сжалилась и остановила пытку более жестокой, чем смерть, болезни. Только несколько дней больной не дожил до столетия той великой битвы, когда отец его, преображенский солдат, дважды раненый и истекавший кровью, был брошен на дно телеги под груду таких же изувеченных и умиравших за отечество героев. Чтобы выжить при таких условиях, нужна была богатырская порода...

Нужна была железная натура его сына, чтобы израненному болезнью в течение двух лет знать, что смертный приговор произнесён, что исполнение его—дело ближайших месяцев, знать что никакая власть в мире уже не в силах остановить этого приговора—и не придти в отчаяние... Впрочем, кто может уверенно сказать, что пережила эта богатая и страстная душа, полная почти юношеской жажды жизни? На человеческом языке нет слов для переживаний предсмертных. Но один уже вид в последнее время этого великого страдальца говорил, что здешний мир для него сделался хуже всякого загробного состояния... И вот, наконец, для него «настала великая тишина», говоря словами Апокалипсиса.

Есть люди, со смертью которых как бы умирает часть России, до такой степени кипучая и увенчанная славой жизнь их сплетается с жизнью родины. С Сувориным, как недавно с Львом Толстым, Тургеневым, Достоевским, Менделеевым, Скобелевым, Чайковским и др., постепенно умирала современная им Россия. Отличный от них, Суворин был значением своим и талантом в одном ряду с ними: выкинуть его из истории нашей за последние полвека никак нельзя. Вместе со всеми первыми в разных областях жизни Суворин быль человеком, делавшим историю, тогда как подавляющее большинство современников только переживают её.

Основанна Сувориным газета: "Новое время" 1868—1917.

Чтобы делать историю, нужно прежде всего быть кровным сыном своего народа и унаследовать именно богатырские его черты. Удивителен был по могучей крепости бородинский герой, отец Суворина. Не менее удивительна была мать его, дочь соборного протопопа. Уже взрослый, Алексей Сергеевич, бывший высокого роста, мог поцеловать свою мать не иначе, как поднявшись на цыпочки. Когда эта величавая черноземная мать с берегов Битюга, уже старухой бывала в Петербурге, она, говорят, головой возвышалась над толпой. Столь мощное духовенство (в родстве с Тихоном Задонским) соединилось с не менее сильным крестьянством воронежского приволья, чтобы в данном случае создать человека нового в нашей истории—газетного писателя.

Большому другу Чехова, издателю А.С. Суворину в Дни памяти А.П.Чехова посвятили выставку сотрудники отдела дореволюционных и ценных изданий Таганрогской библиотеки. Зимою 1885 года, когда, получив возможность печататься в газете Суворина «Новое время» с устойчивым и надежным гонораром, Чехов «почувствовал себя в Калифорнии». В книге «Телохранитель России»: А. С. Суворин в воспоминаниях современников» находим высказывание составителя Святослава Иванова, с которым трудно не согласиться: «Собственно, книга эта о русском успехе, о человеке, который, родившись в крестьянской избе под соломенной крышей, стал одной из центральных фигур русской истории в конце XIX в начале XX веков, создал единственную в своем роде национальную газету «Новое время», с таким уровнем русской журналистики, который и по сию пору является образцовым».

Вместе с актёрами, учителями, художниками, учёными, мелкими поэтами и романистами класс газетных писателей пользовался до средины прошлого века у нас феодальным пренебрежением. И талант, и даже образование в России были подавлены бытовою знатью, к тому времени уже значительно выродившеюся. Нужны были великие таланты во всех областях интеллигенции, чтобы сбросить гнёт этот и извержением—чисто вулканическим—новых идей перестроить общество сообразно с новою его природой. Эта перестройка далеко ещё не окончилась,—она осложнилась вовлечением в неё буржуазных и рабочих классов; но ход истории не поворачивает назад. Громадный исторический переворот идёт стихийно, и талантливые люди во всех областях бессознательно ведут его творческую работу.

Суворин был одним из тех немногих, что создали новый тип гражданственности—общественную и государственную публицистику. Вместе с Щедриным и Михайловским с одной стороны и Катковым и Аксаковым с другой, Суворин в большей степени, чем они, создал новое политическое учреждение—печать.

Называю печать учреждением, ибо она давно переросла характер частного промысла или дешёвого развлечения. По гегелевскому закону эволюции, современное общество видимо возвращается к республиканскому типу, к эпохе, когда на площадях городов гремели ораторы и народные трибуны. Политическая печать есть бесспорно современное вече, а писатели—те же ораторы. В лице публицистов несомненно возродились древние трибуны, заступники за народ, надзиратели за государственными интересами. Отстающая от культурной семьи народов Россия и здесь почти на столетие позже развила сколько-нибудь независимую печать.

Но чего стоила эта победа жизни, если ещё можно говорить о победе! Суворину история России обязана, как и Каткову,—и в степени гораздо большей,—появлением ежедневной печати, как силы влиятельной и временами наиболее влиятельной из всех.

К глубокому сожалению,—мир, как в древности, так и теперь,—«во зле лежит». Исторически нездоровое, отравленное старческими недугами, наше общество не имеет над собою иного суда, как собственное о себе мнение, хаотическое до последней степени. Как на бурном новгородском вече, наша молодая печать быстро поделилась на лагери и вступила в междоусобную борьбу. Наиболее сильные голоса, несущие государственное сознание и чувство народной чести, очень часто тонут в урагане воплей людей «молодших», а нередко и простой черни, всегда завистливой и раздражительной.

«Новое Время», поднявшее значение печати на небывалую высоту, не имеет более ожесточённых врагов в обществе, как среди печати же, и главное преступление этой газеты—её успех.

Павильон газеты "Новое время" на Юбилейной Царскосельской выставке 1911 года.

Суворину никак не могли простить его блестящего таланта, покоряющей увлекательности его пера, его знаменитости, а главное— материального успеха...

Как это ни постыдно для человеческой природы, зависть—самая низкая, чёрная зависть, не чужда деятелям даже высоких общественных призваний. И не только зависть бездарности в отношении к таланту, но также горькая зависть бедняка к человеку, выбившемуся из бедности. Не идейное вовсе расхождение, а главным образом эта пролетарская зависть была и остаётся источником клеветы, омрачавшей жизнь Суворина.

Еврейские газеты не постеснялись даже перед открытым гробом покойного повторить свои грязные и плоские, как истоптанная мостовая, обвинения. Без элементарной проверки, без тени осведомлённости повторяют умышленную ложь, будто руководимое Сувориным «Новое Время» всегда приспособлялось к господствующему в данное время влиянию.

В действительности же «Новое Время» очень часто создавало господствующее настроение; не оно приспособлялось к обществу, а заставляло общество прислушиваться к своему искреннему голосу и пробуждало инстинкты, которыми само было одушевлено. Надо было знать Суворина лично, надо было годами вглядеться в эту сильную и гордую натуру, чтобы понять, мог ли он сознательно к чему-нибудь приспособляться, мог ли пойти на какое-нибудь «угодничество». А главное, надо же понимать природу талантливой души, особенно столь высоко одарённой, какою обладал Суворин.

Я его молодости не знаю,—не помню даже зрелых его лет. Я застал Суворина 67-летним старцем, уже охлаждённым жизнью, несколько утомлённым и разочарованным. Но, пережив с ним предреволюционные годы, несчастную войну, революцию и бессильное теперешнее «успокоение»,—я видел этого старика в огне великих испытаний, и его подлинная душа, мне кажется, мне известна.

Поймите же, что тайна писательского таланта есть искренность и непритворность! И Белинского, и Каткова обвиняли в измене убеждениям, обвиняли в том же Добролюбова и Герцена. Но надо же когда-нибудь понять, что в подобных случаях перед вами измена не подлых, а благородных душ.

Чем же виноват был Пушкин, что гениальная душа его вмещала все настроения, доводя их до высшей красоты? «Ревёт ли зверь в лесу глухом, трубит ли рог, гремит ли гром»—на всё полнозвучным эхом откликалась чуткая и нежная душа таланта.

Искренний поклонник великого самодержавия, каким он его мыслил, Пушкин был искренним поклонником и великой революции—в моменты ярости своей против бездарной тирании.

Суворин в молодости, говорят, был радикалом. Если так, то очевидно он был искреннейшим радикалом и честнейшим из них, ибо иным он быть не мог. Когда, наглядевшись мерзостей и пошлостей радикализма, он остыл к нему и под давлением несчастной войны 1877 г. примкнул к тогдашнему славянофильству,—будьте уверены, что это произошло искренно и безотчётно, вот как чёрные волосы у людей под старость делаются белыми. И постоянный либерализм «Нового Времени», и постоянная государственность его, и систематическая поддержка правительства и борьба с ним—все решительно настроения, которым Суворин давал место в «Новом Времени», увлекая общество, были его искренними переживаниями и совершенно невольными.

Тупицы, лишённые таланта, судят по себе, совсем не понимая природы одарённого человека. Если тупица одержим одним духом—духом глупого равнодушия ко всему, позволяющим раз записаться в партию и умереть в ней,—то человек даровитый есть вместилище другого, более высокого духа, который «дышит, где хочет».

Блаженны верующие, раз навсегда отказавшиеся от свободы,—но что вы поделаете, если человеку Бог дал вечное сомнение, вечную тревогу за истину, вечное сознание, что и сам можешь ошибиться, а тем более, могут ошибаться людишки, что поют с чужого голоса?

Будучи головой выше современной ему журнальной среды, Суворин чувствовал, до чего это дешёвый товар—партийная истина и кружковая совесть. Будь он бездарностью вроде Нотовича или хитрым дельцом, вроде Михайловского,—разве трудно ему было бы весь век сидеть в позе какого-нибудь радикального идола и принимать обеспеченные курения? Но для высокого таланта это показалось бы нестерпимо скучным, противным и даже преступным. Вся природа Суворина возмущалась против трафаретных идей. Он вперял с напряжением всю силу зрения, необычно зоркого, в каждый предмет, чувствуя, что всегда остаётся в нём глубина, недоступная для взора, и потому всегда возможна иллюзия, самообман. Поэтому в каждый момент он говорил то, что видел, не ручаясь, что разглядел вещь окончательно и до дна. Если Сократу было простительно говорить: я знаю, что ничего не знаю,—то почему не допустить столь же искреннего сознания у современных людей большого таланта и, стало быть, большой проницательности?

Богатырское детище своего народа, Суворин жил не личным только, а всенародным разумом, всенародным чутьём, и вместе с великим народом столь же искренно изнемогал в поисках, сомневался, доискивался правды до конца!

Разве народ наш когда-нибудь держался одного политического направления? Подобный океану, разве в вере своей в небесную и земную власть народ наш не колебался в течение всей истории? И Сергий Радонежский, и Аввакум, и Сусанин, и Пугачев—дети одной матери-России...

Вместе с наиболее одарённой и честной частью русского общества Суворин постепенно рос в своём государственном и национальном сознании, но эта перемена была не изменой, а органическим ростом. Рабы партии никак не могут понять логики публициста, сегодня поддерживающего власть, чтобы завтра метать на неё громы, и наоборот. Но государственная логика по существу не схожа с партийной. Маленьким кучкистам партии, не видящим из-за кучки ни родины, ни целого света, очень легко быть последовательными: отрицай всякую власть, да и баста! Или, если ты правый,—подслуживайся всякой власти—и делу конец.

Но государственному сознанию Суворина были открыты далёкие перспективы и вдаль, и вглубь истории. Он чувствовал, что государство—вещь необъятная, как народ, стихийная, капризная, и в конце концов, как сам человек—вещь непознаваемая. В таком царстве чудес, как жизнь, нельзя брать навсегда прямолинейный, маниакальный путь, иначе—как медведь, ломящий по целине, вы непременно будете топтать чью-то свободу и чьи-то нежные, как жизнь, права.

Правительство—общий наш национальный орган—это чудовищная сила, орудовать которою нужно с большою осторожностью. Как крестьянин на просёлке то и дело одёргивает лошадь сообразно извивам дороги, так и серьёзному общественному сознанию: ему приходится приглашать власть то вправо, то влево. Ведь и в истории народа, как на деревенской дороге, нужно обходить препятствия, чтобы продвигаться хоть с пожертвованиями направления, но вперёд. Как крестьянину приходится иногда подстёгивать, но всегда беречь и поддерживать лошадь—даже плохую,—так и национальному обществу—свою власть. Убейте, если угодно, лошадь, как хотели бы революционеры,—посмотрите, далеко ли вы уедете.

Суворин из молодого озорства, может быть, радикальничал в юношеские годы, но, очутившись на государственном посту —руководителем самой крупной русской газеты, он понял свои обязанности к родному государству. Он очень больно подстёгивал бездарную часть бюрократии, и не одна министерская карьера погасла в капле его едких чернил,—он и умер, сколько мне известно, в глубоком страдании за Россию, чувствуя бессилье власти. Но он же систематически оберегал сколько-нибудь достойную власть, как двигатель какой ни на есть государственности.

«Бесчувственному легко быть твёрдым»,—сказал Шекспир. Легко быть последовательным—равнодушному, не ощущающему никакой ответственности. Но чрезвычайно трудно быть последовательным, когда более многих и многих отвечаешь за государство, за свой народ, за свою историю.

Суворин же и по возрасту своему, и по богатырству духа был один из чувствовавших на себе тяжёлую историческую ответственность.

Беспримерная в истории русской печати 36-летняя работа «Нового Времени» была живою государственною работой, непрерывным законосовещанием, помогавшим законодательству и часто направлявшим его. Но кроме государственности народ живёт ещё и общественностью,—безгранично-тонкими и важными интересами быта, нравов, обычаев, культуры и цивилизации.

Современная газета должна обслуживать всё, чем дышит мир. И Суворину-государственнику приходилось делить свой талант и сердце на столько деятельностей, что их хватило бы, пожалуй, на дюжину крупных деятелей. Многое, за что он брался, приносило ему нечаянный доход (в том числе и «Новое Время»), но, пожалуй, ещё большее число культурных его затей давали ему вполне ожиданные убытки. Вышедший из суровой бедности, Суворин не питал ни малейшего пристрастия к деньгам: он щедро сеял их для культурной жатвы, собрать которую уверенно не рассчитывал. Таковы театр, театральная школа, контрагентство, дорогие и дешёвые виды издательства, книжные магазины, огромная библиотека, некоторые журналы и газеты. Его тешила, как западных европейцев, широкая—но всегда просветительная предприимчивость, хотя бы обставленная неудачами. Ему нравилась кипучая жизнь с её надеждами и разочарованиями, с живою драмой сотен и тысяч тружеников, вовлечённых им в общую работу.

Нажива!—кричат низкие люди, сгорающие от зависти при виде трёх или четырёх миллионов, сложившихся у Суворина за полустолетие титанического труда. Но нажива могла бы быть стимулом их маленьких душ, а не его—большой души. Если бы дело состояло в наживе, то по примеру Еврея Бака, основателя «Речи», Суворин занялся бы казёнными поставками или железнодорожными подрядами, выжимая из рабочих пот и кровь. Или по примеру множества ничтожных жидков Суворин в два-три года нажил бы миллионы на биржевой игре. Или по примеру отечественных, ныне радикальных кулаков он нажил бы десятки, а может быть и сотни миллионов на ситцевой, сахарной, угольной, нефтяной наживе. Но Суворин был только писатель, писатель с головы до ног, как Лир был король с головы до ног.

Божиею милостию артист пера, Суворин со всею страстностью своей несколько южной крови, со всем упорством железной породы, выросшей на берегах Битюга, со всем благородством героических предков, шёл к одной лишь цели—служить России. И он служил ей, пока смерть не прервала ему дыханье и пока свет не померк в глазах...

Пусть Россия наживёт другого Суворина—и тогда почувствует, кого она сегодня хоронит.