Побег из психиатрии
Первоначальный инцидент и расследование
Этот случай заполнился из‑за своей единственности за весь период врачебной деятельности в психиатрическом отделении г. Мирного с 1984 по 1993 гг. И остался в памяти, из‑за последующих за ним событий. Утром на врачебной «пятиминутке» из доклада дежурного врача госпиталь узнал, что из моего отделения убежал старший лейтенант N. Услышав его фамилию, я сразу успокоился. Во‑первых, он психически больным не являлся: если бы из отделения совершил побег душевнобольной – это был бы настоящий профессиональный прокол, и я бы, вне всяких сомнений, расстроился. Во‑вторых, N поступил к нам под давлением командования сверху, хоть и дал письменное согласие, по моему предусмотрительному настоянию, на добровольное обследование в отделении. Против подобных, условно говоря, «принудительных госпитализаций» я всегда был против, но, находясь в системе военного подчинения, бороться с этим удобным командованию явлением, поверти мне, было непросто.
После утренней врачебной конференции я отправился в отделение, где мне дежурная смена доложила подробности. Вечером, во время вечерней прогулки в закрытом забором дворике, «больной N», воспользовавшись тем, что санитарка на минуту оставила свой пост, преодолел почти трёхметровый ограду в том месте, где она под прямым углом примыкала к зданию, имевшему в стене неровности, способствующие преодолению препятствия. Дежурная медсестра и санитарка были взволнованы происшедшим. Я их успокоил, похвалив за своевременный доклад дежурному врачу госпиталя, хотя и вынужден был объявить устный выговор санитарке за утрату психиатрической бдительности и нарушение положений её обязанностей.
Режим надзора
Далёким от психиатрии неизвестно, что врачом устанавливается при поступлении следующие режимы обследуемым: строгий надзор, усиленное наблюдение и общий надзор. Таким образом, за пациентами должен осуществляться контроль, но в разной степени строгости в зависимости от их психического состояния. Должен заметить, это напоминает чем‑то пенитенциарную систему, хотя суть её совершенно другая – охранительная, опекающая больного от возможных последствий проявлений болезненного психического процесса. Старший лейтенант N находился под «общим надзором», как пациент, вполне сознательно контролирующий своё поведение и на этом основании в полной мере отвечающий за свои поступки.
Между тем все, и прежде всего начальник госпиталя полковник Шуть, находились в неприятном напряжении, так как прибывали в неизвестности, не зная, что можно было ожидать от старшего лейтенанта, и как отреагирует на это событие командование полигона. Сам же я, после проведённого анализа личности N в период госпитализации и окружающих его обстоятельств перед поступлением в отделение, считал, что его относительная неадекватность не выйдет за рамки самого широкого диапазона возможного поведения нормального человека. Кроме того, пациент N производил впечатление в некотором роде «инфантила», который, в силу служебных обстоятельств и под давлением командования, согласился «отдохнуть» в госпитале, но не учёл, что «отдых» в психиатрическом отделении довольно специфический и не выдержал соответствующих ограничений.
Наставничество в службе
Связь с командованием и служебные договорённости
Всё бы ничего, но N служил на аэродроме, а это воинская часть, находив‑шаяся в непосредственном подчинении начальника штаба полигона генерал‑майора Артёменко, который в ряду высших офицеров имел репутацию крутонравого командира, не сдержанного на грубость и матерщину, раздающего взыскания направо и налево. Зная об этом, со слов строевых офицеров и работников главного здания, такое поведение не могло не вызвать интереса у меня, посвятившего себя профессии, объясняющей то или иное поведение окружающих.
В своё время я закономерно поинтересовался биографией Артеменко у своего начальника Максима Акимовича Строчека ещё задолго, как случились описываемые события, когда только вступил в должность старшего ординатора. Я не мог не учитывать то обстоятельство, что психиатрическое отделение в силу своей специфики часто вынуждено было соприкасаться с командованием полигона. Было вполне логично знать, полагал я, как можно больше о самом высоком командовании. В приобретении этих знаний я полностью полагался на Максима Акимовича.
Личные истории
Советы по анализу начальников
Строчек учил:
— Сергей, изучай анамнез жизни своих начальников, это всегда тебе пригодится в выстраивании правильных с ними отношений. Особенно обращай внимание на то, чем они отличаются от окружающих – именно в этом ключ к пониманию их душевных струн, благодаря которым ты, мой юный друг, сможешь встроиться при необходимости в соответствующую партитуру коммуникации иерархий. Ты ведь знаешь (я этого не знал), все голоса в партитуре вышестоящего командования располагаются в строгом порядке, сверху вниз, а главный голос у самого высокого начальника… запомни! И в какой тональности – минорной или мажорной – это соло прозвучит для тебя, зависит от твоей военной карьеры.
Разумеется, я не мог пренебрегать опытом старшего коллеги. Благодаря Строчку я узнал, что вся молодость Виктор Николаевич Артёменко прошла в Ростове‑на‑Дону. Этот город имел стойкий авторитет в уголовном мире как «Ростов‑Папа». После войны в нём охотно принимали гостей, не обращая внимания ни на прошлое, ни на паспорт, ни даже на его отсутствие. Со всего Советского Союза в Ростов ехали «гастролёры» и разношёрстная публика, создавая, особенно среди молодёжи, субкультуру, где ценилась способность постоять за себя, нецензурщина органично вплеталась в разговорный язык, а грубость считалась неотъемлемым мужским достоинством.
История Ростова‑Папа и её влияние
— Запомни, Сергей, наш начальник штаба гарнизона генерал‑майор Артёменко начинал с автодорожного техникума, стремясь к знаниям, тогда как, легко предположить, некоторые его соседские знакомые… — помнишь песню? «В Ростове‑на‑Дону я первый раз попал в тюрьму».
Меня всегда удивляла способность моего начальника, казалось бы, единичные факты увязывать в единое целое.
Психологический портрет Артёменко
О характере и речи командира
— Вы это к чему, Максим Акимович?
— А к тому, что начальник штаба полигона, судя по всему, всегда стремился освободиться от среды «Ростова‑Папы», чтобы устремиться в другую жизнь, свободную от полууголовного мира. К тому же познавательная потребность, стремление к знаниям, развилась у него довольно рано.
— Почему он часто нецензурно выражается?
— Так это, коллега, родимые пятна, разве не понятно?
— То есть вы хотите сказать, усвоенная в юности привычка – фасон de parle – манера говорить?
Ценности командования
Обсуждение речевых
— Насчёт «парле» не скажу, но послевоенная молодёжь матерщиной фасонила – это точно, — при этом Максим Акимович заулыбался, вспоминая.
— Ну а грубость его откуда?
— Сам Артёменко рассказывал, что после техникума при призыве на военную службу ему присвоили звание «младший техник‑лейтенант». А теперь представь: в начале 50‑х среди его начальников было много фронтовиков, которые не мямлили и не рассусоливали, и порой были оправданно грубы. Помнишь фильм «Председатель»: «Я батальон матом поднимал в атаку, закройте уши!». Такое было время, Сергей, чему тут удивляться.
Наставления о врачебной роли
— Понимаю, — ответил я тогда.
— И ещё, Сергей, запомни, во всех ситуациях, какими бы они ни были, ты всегда должен помнить: прежде всего ты ни капитан, ни офицер Советской армии – ты в первую очередь врач, а это самая, извини за простоту выражения, особенная профессия.
Латинские принципы и возвращение к делу
Латинские наставления врача
— Я понял, Максим Акимович, — согласился я и выдал выученную в молодости латинскую крылатую фразу:
— «Medicus debet habere aspectum falconis, manus puellae, sapientiam serpentis et cor leonis».
Возврат к происшествию
— Сказал «а», так сразу и переведи, что ты там про врача, про его руки и сердце хочешь сообщить?
— Врач должен обладать взглядом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва, — перевёл я.
— Вот и я говорю: мудростью змеи, — задумчиво подытожил наш тогдашний разговор Строчек. Как я понял тогда, последнюю фразу он произнёс, думая о себе.
Однако вернёмся к тому злополучному дню, о котором я начал рассказывать. Максима Акимовича уже рядом не было, его место – начальника отделения занял я, уже не капитан, а майор. Резко задребезжал телефон в моём кабинете.
Официальный вызов и протокол обращения
Звонок от командования
— Сергей Анатольевич, нас вызывает генерал‑майор Артёменко.
— Сейчас буду, Анатолий Дмитриевич.
Протокол обращения к начальству
Должен заметить, что в госпитале среди врачей заведено обращаться друг к другу исключительно по имени и отчеству, независимо от воинского звания. Такое уважительное отношение, во‑первых, оправдано, так как каждый из нас представлял определённую врачебную специальность со своими тонкостями и ответственностью за принятые решения, от которых часто зависела жизнь больного; во‑вторых, эти решения создавали авторитет специалиста и доверительно‑уважительное отношение к госпиталю в целом.
В кабинет начальника штаба полигона генерал‑майору Артёменко меня вызвали первым. Я знал: «первое впечатление», которое производит человек, чрезвычайно важно, второй раз произвести «первое впечатление» абсолютно невозможно. В этот день я вспомнил всё, что о нём рассказывал мне мой бывший наставник Строчек, прибавив к этому свой личный опыт взаимодействия с разного рода командирами.
Правила в конфликте
Первое и второе правило поведения
Первое правило, усвоенное мной за время военной службы – в каком бы состоянии ни находился вышестоящий начальник, необходимо сохранять невозмутимо‑доброжелательное выражение лица, выслушивая его монолог. Вышестоящий прежде всего концентрирует своё внимание на лицевых реакциях подчинённого. При этом нельзя впадать в крайность и демонстрировать «покер‑фейс», иначе командир может выйти из состояния равновесия: «Я тут перед тобой распинаюсь, а до тебя видимо не доходит?! Придётся принимать другие меры!». Другая модель поведения – «Повинную голову и меч не сечет» с Артёменко не пройдёт; в юности в Ростове‑на‑Дону раскаяния не прощали и ценился лишь отпор. Учитывая «разные весовые категории», отпор должен был тщательно замаскирован. Из своей специальности я знал, что эмоции (а мат и грубость – их производные) побеждает только спокойная и беспристрастная логика.
Второе правило: положительное мимическое реагирование подчинённого на слова начальника должно создавать основу для смягчения ситуации. Я не приверженец крайностей. Например, удивительное кривляние Луи де Фюнеса (разумеется смягчённое) способно превратить мимический диалог в комедию. Я один раз опробовал такой эксперимент с командиром, обладающим чувством юмора; в конце концов он рассмеялся, поняв, что обсуждаемое дело выёденного яйца не стоит. В классическом варианте мимический диалог требует правильного расстановки акцентов, делать это ненавязчиво, почти незаметно и избирательно. Я не собирался впадать в крайности, но рассчитывал, что мои мимические и моторные сигналы направят диалог с Артёменко в нужное русло.
И вот я в кабинете Артёменко.
Диалог с генерал‑майором и последствия
Согласование с генералом и уточнения
— Товарищ генерал‑майор, майор медицинской службы Десимон прибыл по вашему приказанию (еле заметный акцент я сделал на словах «товарищ» и «медицинской службы», остальные слова произнёс без выделения, сохраняя доброжелательность лица).
— Ну что, майор медицинской службы, объясни мне, почему из психиатрического отделения убежал больной?
— Виктор Николаевич, вероятно, вас не совсем правильно проинформировали (я намеренно сделал паузу, ожидая увидеть признаки удивления) – старший лейтенант N психически больным не являлся и не является (брови Артёменко слегка приподнялись), – его политработники привезли ко мне и настойчиво упрашивали, ссылаясь на вас (еле заметный акцент), чтобы я принял его на обследование. Я, исходя из интересов полигона (акцент), пошёл им на встречу, получив от N письменное добровольное согласие (акцент) на госпитализацию.
Во‑первых, мне важно было подчеркнуть, что N психически больным не являлся и принципиально ему не место в нашем отделении. Во‑вторых, я намеренно подчеркнул, что командование, непосредственно подчинённой Артёменко части, изо всех сил пытается спрятать N в «психушку», тем самым снимая с себя ответственность за проступок подчинённого. Схема была проста: ЧП в части → направление фигуранта в психиатрию → доклад наверх → актуальность ЧП значительно снижается.
— Так ты говоришь… на меня ссылались? – Было заметно, что Артёменко нахмурился.
Окончательные итоги
— Да, именно так и было. Вы ведь понимаете, Виктор Николаевич, у меня не тюрьма, и даже не гарнизонная гауптвахта, а лечебное отделение. Несмотря на это мною уже наложены взыскания на дежурную службу моего отделения за нарушение надзора.
— Ты уверен, что N психически здоров?
— Вы мне в отцы годитесь – стал бы я вас обманывать (эту фразу я подготовил заранее, зная, что он старше меня на 20 лет). Старший лейтенант N психически абсолютно здоров. И ещё, товарищ генерал‑майор, за организацию порядка в отделении полностью отвечаю я – начальник госпиталя тут совершенно не при чём.
— Свободен… сынок, — иронично резюмировал Артёменко, криво улыбаясь. — Пусть зайдёт полковник Шуть.
Когда мы возвращались в госпиталь на командирской машине, Анатолий Дмитриевич Шуть сообщил, что Артёменко спросил у него, когда я получу подполковника, и, убедившись, что это не скоро, велел наказать меня своей властью в дисциплинарном порядке; мой первый выговор в госпитале украсил служебную карточку поощрений и взысканий. Впрочем, он никак не повлиял на мою военную карьеру. А о генерал‑майоре Артёменко Викторе Николаевиче в памяти остались самые приятные воспоминания.
Предыдущая часть:
Продолжение: