Его звали Рыжик. Когда-то это имя звучало каждый день — мягко, с улыбкой, с теплом в голосе. Его звали к миске, звали спать на подоконник, звали, когда в доме становилось тихо и хотелось живого дыхания рядом.
Он был стареньким. Шерсть уже не блестела, как прежде, лапы иногда подрагивали, а глаза слезились на холоде. Но он всё так же ждал шагов в коридоре и всё так же мурлыкал, когда рука опускалась на его голову.
А потом в доме стало громко. Не от смеха — от тревоги. Люди говорили шёпотом, собирали вещи, плакали. Рыжик чувствовал страх — он пах иначе, чем всё остальное. Он тёрся о ноги, пытаясь сказать: «Я здесь. Я рядом. Не бойтесь».
В тот день дверь открылась слишком быстро. Его люди суетились. Чемоданы, сумки, документы. Его попытались взять на руки — он даже обрадовался — но потом поставили обратно. Он услышал слова: «Тяжело… не выдержит… дорога…»
Он не понимал слов, но понимал интонацию.
