Джон Мак-Киннон
Старший среди ибанов, Гаун, рассказал, как они охотятся на орангов.
— Ибан может убить оранга своим парангом, — гордо заявил он, — но проще пользоваться воздушной трубкой.
Оранг, большой и медлительный, — легкая мишень, но он очень силен, и нужно выпустить три-четыре отравленные стрелы, прежде чем его начнет рвать и он свалится. Для человека достаточно одной стрелы. Гаун рассказал, как люди собирают ядовитый сок дерева ипо и смешивают его с соком острого перца, чтобы было больнее.
— Очень важно, чтобы было больно, — сказал он. — Когда животное расчесывает рану, яд быстрее расходится.
Я отошел от костра и вернулся под навес, где попытался поудобнее устроиться на тростниковой циновке, брошенной на жесткую гальку. Я лежал, слушая мягкий негромкий говор сидящих у костра, и, хотя комары гудели прямо в уши, я скоро заснул. Издалека доносились выстрелы, но я думал, что это мне снится.
Меня разбудил молодой ибан, который принес миску с рисом и мясным рагу, на которое я взглянул с недоверием.
— Пеландук (оленек), — сказал он.
Я вспомнил ночные выстрелы, благодарно кивнул и набросился на еду со зверским аппетитом.
Когда солнце взошло, мы были уже в пути и к полудню подошли к слиянию Боле и Сегамы — на этом Т-образном речном перекрестке бурлил сильный водоворот. Ибаны вытащили лодки на каменистый берег притока и разбежались в разные стороны. За пятнадцать минут они настелили пол из длинных полос коры и растянули над ним мою палатку на деревянной раме. Они показали мне, с каких лиан я могу брать воду для питья и каких жгучих листьев нужно опасаться, затем распрощались и вернулись к лодкам. Мань со своими бравыми молодцами скрылся за поворотом реки, и звук моторов замер вдали. Я повернулся и зашагал к своей палатке. Вот и остался я один, и пройдет несколько дней, прежде чем мои дусуны присоединятся ко мне. Я посмотрел вверх на высокие деревья, теснящиеся вокруг. Может быть, мне только чудилось, но я чувствовал, что за мной следят, что живые джунгли уставились на бледнолицего пришельца недобрым пристальным взглядом.
…
Однажды вечером меня пригласили на деревенскую свадьбу. Невеста и жених, разодетые в пух и прах, восседали в тесной комнатке, набитой гордыми родичами невесты. Сюда приходили односельчане — принести свои поздравления перед тем, как присоединиться к общему пиру и веселью. Женщины пели и без умолку болтали, а мужчины тем временем сидели на корточках вокруг громадных горшков с напитком тапи попивая и обмениваясь шутками. Тапи приготавливают из перебродивших корней тапиоки, которые укладывают в горшки, покрывают слоем банановых листьев, а сверху заливают доверху водой. Поначалу напиток очень крепок, но затем его все больше разбавляют, доливая в горшок воду. Человек заранее решает, сколько он выпьет, и наливает в банку соответствующее количество воды. По мере того как он сосет тапи через бамбуковую «соломинку», его приятель доливает в горшок отмеренную воду. Это позволяет каждому точно знать, сколько он выпил, и возникают азартные состязания — кто кого перепьет, неизменно связанные с беспардонным «водным мошенничеством».
Пингас уже несколько месяцев вздыхал по одной девушке из кампонга: после двухмесячных переговоров с ее отцом он получил разрешение жениться на Сипойок, и была назначена свадьба. Сама Сипойок не особенно горела желанием выйти за него, но на ее отца произвело глубокое впечатление регулярное жалованье Пингаса, а это очень важно для дусунского брака. Накануне назначенного дня свадьбы Пингас сел в нашу большую лодку с подвесным мотором и отправился вниз по реке к кампонгу. Я сказал ему, что он может взять отпуск, и принес подобающие поздравления. Он получил также разрешение привезти с собой молодую жену.
Через четыре дня Пингас возвратился один-одинешенек и вовсе не был похож на счастливого молодожена. Свадьба-то была отличная, и вся деревня веселилась и пировала. Да, Сипойок была прелестна и все время радовалась. Ее отец был очень доволен своим зятем и подарил молодым небольшой участок земли под постройку дома. Но молодожены были выставлены на всеобщее обозрение и днем и ночью и не только не могли уединиться, но им даже вздремнуть не удалось. У Пингаса был измученный вид, и я решил, что будет лучше всего, если он опять съездит в кампонг и вернется к нам вместе с женой. Но во второй раз он вернулся с еще более убитым видом. На вопрос, в чем дело, он ответил, что не смог осуществить свои супружеские права. Пингас был уверен, что Сипойок напустила на него порчу, потому что вовсе не хотела за него замуж, и с самого дня своей свадьбы он совершенно ничего не мог. Он клялся, что до сих пор этого с ним никогда не случалось и он не раз пользовался радостями, которые ему дарили китайские девушки в городе.
И вот Пингас отправился вниз по реке в третий раз: на этот раз он вез письмо от меня к доктору-индийцу в местную больницу. Получив от доктора ответ, что никаких физических недостатков он не нашел, я убедился, что все дело тут в психологической травме. Тогда я совершил собственный маленький колдовской ритуал. Покопавшись в своей аптечке, я извлек оттуда пузырек с пилюлями от воспаления мочевыводящих путей. На этикетке была надпись: «Вниманию пациентов: ваша моча во время приема лекарства приобретет ярко-красный цвет. Это вполне нормально».
— Пингас, — провозгласил я. — Ты будешь принимать по две таблетки три раза в течение двух дней. Они вылечат тебя от импотенции и выгонят злое колдовство вместе с твоей мочой.
На следующий день Пингас сообщил мне, что мои пилюли, кажется, действуют, и с каждым днем он становился все веселее. Через неделю я опять послал его в кампонг за припасами и почтой, и, когда он вернулся, я спросил, осуществил ли он свои права.
— Да, мало-мало, туан, — ответствовал он.
Пингас так и не привез свою жену в наш лесной лагерь. Она оставалась в кампонге, помогая отцу строить новый дом и сажая кукурузу и овощи. Пингас был весел, но всегда с нетерпением ждал очередной поездки с поручениями в город.
Прошло, однако, несколько месяцев, прежде чем я вновь увидел Сипойок. Однажды, когда я снова гостил в деревне, она зашла со мной поздороваться.
— Благодарю вас за все, туан, — сказала она с лукавой улыбкой и снова ускользнула к себе на кухню.
…
О том, что моей холостяцкой жизни вот-вот придет конец, мне напомнило письмо от Кэти, моей невесты, которая наконец-то собралась в путь на восток. Я бросился обратно в Медан, где с лихорадочной поспешностью раздобывал и возобновлял въездные и прочие разрешения, бегал по правительственным учреждениям, расположенным на противоположных концах города, и платил все необходимые — и столь же необъяснимые — налоги. Я прилетел в Сингапур прямо к приземлению самолета из Англии, которым должна была прибыть Кэти. Но она вышла в холл аэропорта почти самой последней из двухсот пассажиров, и я уже потерял надежду на встречу, когда вдруг увидел, что она бежит ко мне. К моему ужасу, она прихватила с собой белое платье, глазированный пирог и тому подобное. Чтобы привести себя в полное соответствие с этой жуткой респектабельностью, мне пришлось обзавестись костюмом, ботинками, белой рубашкой и галстуком, и только после этого мы смогли вернуться на Суматру, где Лен Хэнхем, британский консул, уже подготовил все к нашему прибытию.
Его секретарь-китаец вывернулся наизнанку, но добился, что городской регистратор своевременно оказался в своей конторе, чтобы узаконить наш брак, и Кэти весело рассталась со своей девичьей свободой, хотя не поняла ни слова в индонезийской церемонии бракосочетания. Небольшая группа европейцев Медана вместе с моими индонезийскими друзьями позаботилась о том, чтобы нас еще раз, для надежности, перевенчали по-английски в методистской церкви, а уж после этого мы вернулись в консульство пить шампанское. Затем последовал грандиозный пир в доме Никки и Майкла Дженкинсов, и все мы перебрали лишнего за столом с закусками, которые весь штат домочадцев готовил целых два дня. Никки занимается спасением животных с истинным фанатизмом, и стоит ей увидеть любого из братьев наших меньших, которому приходится плохо, как она тут же выкупает его у владельца. Вследствие этой привычки их сад был переполнен неимоверным множеством попугаев, спасенных кошек и избавленных от смерти кур. Симус, орангутан, с такой нежностью поцеловал мою молодую жену, что следы его зубов остались ей на память на несколько недель. В честь предстоящего торжества он был начисто вымыт с шампунем, но вел себя отвратительно: украл свадебный пирог, гонялся за кошками и кусал гостей за лодыжки.
Как и во всяком добропорядочном городе, в Медане постоянно проживал местный Мак-Киннон, и, как и у всякого добропорядочного Мак-Киннона, у Эда была настоящая волынка. К превеликой радости индонезийских извозчиков-бетча, глазевших на нас через стену сада, Эд вышагивал взад-вперед, и сипловатый вой его волынки заглушал резкие крики попугаев. Под хриплые звуки «Плача по Мак-Киннону» свадебный пирог разрезали традиционным малайским ножом-крисом и запили ромовым пуншем из серебряных кубков. Праздник удался на славу.
Все еще в угаре веселья мы уселись на лендровер Рийксена, на дверце которого красовалась панда — герб Всемирного фонда охраны дикой природы. Мы с бешеной скоростью промчались по городу, причем шофер умирал со смеху, слушая грохот и лязганье гирлянд консервных банок, которые были привязаны к машине, и видя, с каким ужасом местные жители смотрят вслед ненормальным европейцам, затеявшим очередную эскападу.
Больной детеныш орангутана, которого выхаживала Энс, должно быть, был вовсе не в восторге от такого времяпрепровождения хозяев. Его нашли погибающим от голода в кампонге; несчастный кроха был еще слишком мал, чтобы выжить без матери на рисовой диете, которой его пичкали, и непременно бы погиб от истощения, если бы не вмешались Герман и Энс. Да и теперь он едва дышал, так что потребовалось все ветеринарное искусство Германа, чтобы он остался в живых.
У нас с Кэти был свой звериный детеныш — котенок леопардовой кошки, которого мы везли в сплетенной из ротана корзинке. Мы увидели его выставленным на продажу в придорожной лавчонке и оказались совершенно не в силах противостоять чарам маленькой кошечки, пленившей нас своей милой игривостью. Ее мордочка с белыми полосками и грациозная легкость делали кошечку похожей на мини-тигра, из-за чего мы и окрестили ее Тигрой в честь ее знаменитого родича. Однако басовитое рычание, которое издавала небольшая корзиночка, сделало бы честь и более крупному зверю.
Мы петляли среди гор, временами останавливаясь, чтобы купить вкуснейшие мангустаны или плоды залака, словно покрытые змеиной кожей. После долгого путешествия по жаре мы съехали с главного шоссе, прогромыхали сквозь маленький кампонг из деревянных хижин с крышами из пальмовых листьев и, едва не налетев на пару пасущихся домашних буйволов, остановились в деревне Лау-Ранун, скрипнув тормозами.
Дальше нельзя было проехать даже на лендровере, поэтому Герман и Энс помахали нам на прощание и умчались обратно по дороге в Ачех под аккомпанемент месячного запаса бутылок с кока-колой, которые неистово звенели, когда лендровер бросало на ухабах. Вскоре собралась толпа, глазевшая на Кэти и на наш багаж, который казался абсолютно неподъемным. Я прикинул, что нам понадобится не меньше трех носильщиков, чтобы переправить эту кучу добра в наш лагерь, за девять миль отсюда. К моему глубокому прискорбию, ни один из жителей деревни не проявил особого желания ночевать в моем скромном жилище, и они запросили по тысяче рупий (один фунт стерлингов) на брата — раза в четыре больше обычных здешних расценок. Я не собирался поддаваться такому бессовестному вымогательству и воинственно заявил, что мы можем обойтись и без них. Навьючив на себя всю кучу, мы потащились вперед, а деревня почти в полном составе пошла следом, чтобы позабавиться этим потешным зрелищем.
Почти три часа мы добирались до Лау-Джохара, и Кэти так до сих пор и не смогла до конца простить мне этот ужасный переход. Обливаясь потом, мы брели под палящим солнцем вверх и вниз по крутым склонам холмов, через топкие поля риса пади и окутанные тучами насекомых банановые плантации. Кэти несколько раз клялась, что не может сделать ни шагу дальше. Бессильно опустившись на кучу наших припасов и пожитков, она пробормотала еле слышным голосом, что очень жаль, что этот переход не состоялся до нашей свадьбы, — тогда по крайней мере она знала бы, на что идет. Когда она узнала, что носильщики запросили всего по фунту на брата, то пришла в ярость. Она бы с превеликой радостью заплатила им вдвое, лишь бы избавиться от этой пытки.
Наконец мы вышли из аллеи кокосовых пальм на высокий берег реки Ранун, потом спустились вниз по извилистой тропинке. Из лачужки на берегу выскочил мальчуган и вывел из-под прикрытия берега лодчонку-долбленку. Мы взгромоздились на утлое суденышко, и наш маленький лодочник, лихо работая шестом, стал переправлять нас поперек лениво струившейся реки.
На противоположном берегу начиналась узкая тропинка которая вела мимо разбросанных там и сям масличных пальм к кампонгу. Здесь навстречу нам вышел сын Нами, Пангса, и спустя считанные секунды мы уже восседали на плетеных креслах, как по волшебству принесенных из какого-то потайного уголка деревни. Пангса вступил в единоборство с нашим багажом, а его брат побежал за свежими кокосами — это настоящий нектар для умирающих от жажды путников. Они совсем не похожи на иссохшие, залежавшиеся орехи, на которые так набрасываются посетители на английских ярмарках. Мы медленно смаковали прохладное сладкое молоко и выскребали из тонкой кожуры студенистую мякоть. Вскоре уже забулькал котелок с рисом, и жена Нами склонилась к огню, готовя нам ужин. Каждую минуту по короткой деревянной лесенке в прохладную полутьму хижины вливался новый поток посетителей, и женщины без передышки обносили новоприбывших чаем. К местному полицейскому, дядюшке Парбы, все относились с особенным почтением, и ему тут же освободили место поближе к нам, насколько это было возможно. К тому времени небольшая тесная комнатушка была битком набита людьми и наполнена дымом, так что дышать стало нечем, и мы были рады, когда нам удалось пробраться сквозь плотную массу тел и вдохнуть свежий ночной воздух. Мы побрели к реке искупаться, и это простейшее действие шокировало всех местных жителей. У них полагается совершать омовение отдельно мужчинам и женщинам, и этот обычай подчас приводит к забавным сценам: мужчины и женщины (отдельно!) плещутся в оросительных канавах по обе стороны дороги, весело перебрасываясь шутками, а мимо них с ревом проносятся машины.
Освежившись, переполненные ощущением прохлады, мы вернулись к дому в надежде, что наши любопытные гости, поняв намек, удалились восвояси. Но как бы не так: людей стало еще больше, и даже самый крохотный младенец прибыл поразвлечься на наш вечер. Мы пришли в ужас, когда сообразили, что они не только не собираются расходиться по домам, чтобы дать нам спокойно улечься в постель, но что они и пришли как раз ради того, чтобы полюбоваться на это событие. Нам не дали даже простынки, чтобы прикрыться, и чуть ли не силком уложили на новенькую пальмовую циновку, специально ради этого случая разложенную на жестких досках пола. При этом все непрерывно хихикали и толкали друг друга локтями. Мы лежали, крепко зажмурившись и одеревенев от смущения, и я боюсь, что наши посетители были горько разочарованы, потому что вскоре они начали исчезать один за другим. Неисправимые оптимисты появились снова с первыми лучами рассвета, но мы предвидели этот маневр и встали задолго до того, как начало светать. Ночь прошла беспокойно, тишину прерывал то лай собак, то плач детей, а у самых наших ног Пангса с матерью разбирали громадную кучу орехов канари.
Не успела высохнуть утренняя роса, как мы были уже в пути, но на этот раз большую часть груза тащил Пангса с двумя крепкими молодцами. Мы шли извилистой тропой по лесу, мимо горячих ключей, вверх и вниз по множеству мелких холмов и наконец вышли из-за поворота к нашему лесному лагерю. Нами и Парба встретили нас лучезарными улыбками, и я познакомил их с Кэти.
Мы выпустили Тигру и с тревогой следили, как она отнесется к новому месту. Но наше беспокойство было напрасным. В считанные минуты кошечка установила свои права на территорию, пошла на рысях гонять цыплят и шуганула нашу приветливую свинку. Не прошло и нескольких дней, как она превратила нашу курицу, заботливую и воинственную мамашу, не знавшую страха, в загнанную мученицу, которая в отчаянии не выпускала своих немногих оставшихся в живых цыплят из-под надежного прикрытия корзины.
В честь нашего бракосочетания Парба решил забить свинью — великая жертва с его стороны, потому что он считал обоих поросят своими лучшими друзьями. Когда он наконец решился на это злое деяние, я повел Кэти на небольшую экскурсию по окрестным джунглям, чтобы похвастаться перед ней нашими гигантскими белками, летающими драконами и местными тонкотелами. Изрядно проголодавшись после прогулки, мы явились к обеду, предвкушая угощение из сочной свинины с хрустящей корочкой. Но нам здорово не повезло: Парба решил угостить нас одним из своих фирменных блюд. Блюдо, если судить по результату, было приготовлено из рубленной на мелкие кусочки свинины, обильно сдобренной чистой водой и корицей, и представляло собой довольно сомнительное варево. Сияя от радости и гордости, он навалил на наши тарелки горы рису и щедро полил его своим варевом. На лицо Кэти стоило посмотреть — я уверен, что она много дала бы, чтобы расстаться со своим зоологическим образованием и пребывать в счастливом неведении о том, какие именно отборные кусочки свиного организма попали ей на тарелку. Она мужественно, преодолевая опасность подавиться, пробилась сквозь первую миску кушанья, но, когда то же самое произведение кулинарного искусства стало появляться ежедневно за каждой трапезой четыре дня кряду и с каждым разом от него все больше попахивало, Кэти пришлось сдаться на милость победителя. Не выдержав, она попросила Парбу сварить немного бубора (рисовой каши), который не идет ни в какое сравнение с его шедевром, и Парбу так встревожил этот явный признак недомогания, что он отрядил Турута на поиски бананов для мэм, проводив его страшными угрозами, чтобы он не смел возвращаться с пустыми руками. Должен признаться, что я был счастлив, когда со свинкой было покончено, но, пока Парба стоял надо мной с полной поварешкой, готовый подложить мне добавки, отказаться от его кулинарного шедевра было не так-то просто. После этого чреватого неприятностями праздничного пира мы решили не трогать вторую свинью, и Парба собирался было взять ее на свою свадьбу, которая должна была состояться в ближайшее время. Оказалось, что хуже мы ничего придумать не могли.
Наш личный вклад в свадебное пиршество состоял из порядочно претерпевшего в пути свадебного пирога и бутылки отличного вина, доставка которого из Сингапура обошлась довольно дорого. Мои сотрапезники недоверчиво пригубили этот напиток сомнительного для них качества, и мне стало совершенно ясно, что они предпочли бы бутылку местного зверски крепкого бренди, который я мог бы купить по сходной цене — за сто рупий (два английских шиллинга). После того как нас ввели в курс последних местных новостей и мы позаботились обо всех животных в моем зверинце, настало время ложиться спать. Но наш ночлег оказался нисколько не лучше, чем в прошлую ночь. Хотя у нас был узкий матрасик, но помост для сна нам пришлось разделить с шестеркой общительных индонезийцев: трое моих помощников да еще и носильщики, которые задержались ради того, чтобы воздать честь кулинарному искусству Парбы. Они громко беседовали и курили до глубокой ночи, а когда нам удавалось погасить одну лампу, они поспешно зажигали другую, твердо решив не допустить, чтобы какой-нибудь шляющийся по ночам дух подкрался к ним тихой сапой.
Когда наконец мы погрузились в сон, он оказался некрепким, беспокойным и недолговечным. Кому же еще было шляться по ночам, как не Мюсангу, нашему самцу циветты, которого соблазнил свиной окорок, подвешенный к стропилам. Он в считанные минуты покончил с этим лакомым кусочком и отправился на поиски новых развлечений. Вообще этот Мюсанг превратился в истинное бедствие. Я нашел его малышом и выпустил в лагере. Он с ходу доказал, что может за себя постоять, — отыскал и слопал целый выводок крысят, гнездившийся в нашей крыше. Лазил он виртуозно и каждое утро исчезал в подоблачной высоте крон, но едва смеркалось, как он являлся мучить нас и учинять погромы в кладовой. Его гигиенические привычки никак не позволяли назвать его опрятным, и оказаться с ним в одной постели было мучением: он не мог спокойно видеть высунувшуюся из-под одеяла руку или ногу и приветствовал каждый оказавшийся на виду палец дружеским укусом. В эту ночь он почуял Тигру, уютно свернувшуюся клубочком между нами, и бросился на мирно спавшего котенка. С дикими завываниями и шипением Тигра отбивалась когтями от налетчика, и в этой заварушке нам с Кэти досталось больше, чем самим драчунам. Стычки повторялись по нескольку раз в эту и все последующие ночи, до самого последнего дня нашего пребывания в Сампоране.
…
Студент-дипломник Зоологического колледжа в Оксфорде Джон Мак-Киннон избрал объектом для своих экологических и этологических исследований орангутанов.
Во второй половине 60-х и начале 70-х годов, когда он начал свои работы, африканские виды человекообразных обезьян — шимпанзе и гориллы были относительно хорошо изучены, для их охраны проводился целый ряд действенных мер.
Иначе обстояло дело с орангутаном. Область распространения этих обезьян продолжала катастрофически сокращаться, а численность изолированных друг от друга популяций на Калимантане и Суматре быстро падать. Возникла реальная угроза потери этого единственного вида азиатских человекообразных обезьян, о которых мы почти ничего не знали.
Несмотря на существующие законы, запрещающие ловить и убивать этих обезьян, высокие цены на живых орангутанов, поставляемых в зоопарки, побуждали браконьеров продолжать ловить, а контрабандистов — тайно перевозить их в Сингапур и другие торговые порты. По мнению Барбары Харрисон, первого ученого, специально изучавшего орангутанов в природе, в начале 60-х годов на каждого живого орангутана, доставленного в зоопарк, приходилось по меньшей мере три погибших при ловле и перевозке. Всего же в природе к этому времени сохранилось вряд ли более 2400 экземпляров животных.
Обладая незаурядным талантом полевого исследователя, Дж. Мак-Киннон взял на себя труднейшую задачу изучения орангутанов. Это потребовало от него не только огромной напряженной работы в условиях тропического леса, но и удивительной целеустремленности. Сутками, неделями и месяцами он разыскивал своих любимцев, нередко терпел многодневные неудачи, но не отвлекался на другие объекты, сколь бы привлекательны они ни были.
Тщательно проведенные, многократно проверенные и хорошо продуманные наблюдения позволили Дж. Мак-Киннону опубликовать замечательные труды по экологии и этологии орангутанов, открывшие новые страницы в нашем познании этого редкого вида и принесшие автору заслуженную известность, несмотря на его молодость.
По следам рыжей обезьяны
Джон Мак-Киннон
Пер. с англ. М., «Мысль», 1985.