На улице ещё было темно. Проснулся я от криков и конского ржания — за стенами творилось неладное. Родителей в избе не было, видно, выскочили на шум. Я боялся даже высунуться наружу. Схватил грабли и забился в угол, пытаясь хоть что-то разобрать в этом гаме.
Вдруг среди чужих голосов я различил отца. Кто-то грубо, с матерщиной, чего-то от него требовал. Мать кричала что было сил.
Сжав волю в кулак, я выбежал на улицу с граблями наперевес.
Двор был полон всадников. Сборщики — их было немного, но вооружены все до зубов — уже спешились и сгоняли наших мужиков в кучу. Там стояли и молодые парни, и мужики постарше, все наши, деревенские.
Один из сборщиков, рослый, в хорошем шеломе, наседал на отца:
— Сказано тебе, смерд: идешь в посоху! От сохи по два человека выставить велено. Не перечь!
— Куда ж я пойду? — отец разводил руками. — Мне уж сорок лет, а вы на двадцать пять лет забираете! Я семью свою больше не увижу! Пошто вы нас?
Мать вырывалась от державших её солдат, заливалась слезами. Женщин отделили, не подпускали к мужьям и сыновьям. Там же, среди баб и девок, я увидел Настю. Она плакала и умоляла не трогать её отца.
— Тебя никто не спрашивает! — рявкнул сборщик. — Либо сам идёшь, либо силой потащим! Не мы набираем — князь велит!
— Да что ж ты, бес, делаешь?! Есть в тебе что-то человеческое?!
Сборщик, не дослушав, с размаху ударил отца кулаком. Отец рухнул наземь, и острый меч упёрся ему в горло.
— Молчи, смерд! Не ты первый, не ты последний. Служить — так всем миром.
Я стоял позади этого верзилы. Не думая ни секунды, изо всех сил огрел его граблями по затылку.
Шелом я, конечно, не пробил, но удар вышел знатный — сборщик покачнулся, едва не упал, выронил меч. Среди его товарищей грохнул смех:
— Всеволод, ты наш грозный воин! От мальца граблями огребли! А ещё с мечом ходишь!
Всеволод побагровел от злости, убрал меч в ножны, развернулся и с ходу влепил мне затрещину. Я отлетел в пыль, в глазах потемнело. Он подскочил, схватил за волосы, притянул к своему лицу и прошипел:
— Сдохнуть хочешь, щенок?! Отвечай, ну!
Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Тогда он пнул меня ногой в бок.
— Забираем этого! — указал на меня Всеволод. — Коли отец старый, пусть сын за соху отдувается.
Меня, как куль, швырнули в телегу, куда уже грузили других мужиков. Женщин так и не подпустили попрощаться. Я видел сквозь слёзы, как мать рвётся к нам, как Настя закрывает лицо руками, как родные люди становятся всё меньше и меньше, пока повозка не выехала за околицу.
Раньше я мечтал о подвигах и славной жизни. Теперь я мечтал только об одном — снова увидеть их.
