Сын подарил мне голову цветка. Большую, тяжелую, небесно-голубую, как осколок утреннего неба, упавший в траву и пропитавшийся влагой. Гортензия.
Я взяла её в руки, и сердце мое сделало глупый, молодой скачок. Я полюбила её сразу - этой поздней, отчаянной любовью, когда уже знаешь, чем всё кончится, но всё равно кидаешься в омут. Каждый крошечный цветочек в этой огромной шапке был совершенен. Они жались друг к другу, как испуганные дети, создавая одно целое, одно чудо.
Я поставила её в воду. Лучшую воду. На самое светлое место.
Но красота, подаренная мне, оказалась смертницей. Она стояла здесь, в комнате, и я видела, как она сдается. Не просто вянет - это было похоже на тихую, ледяную катастрофу. Лепестки, ещё вчера упругие, сегодня стали влажной бумагой. Голубой цвет не поблек, нет - он застыл, сохраняя черты, но потеряв душу.
Я смотрела на неё и думала: вот она, правда. За что нам дано это зрение? Почему мы должны видеть, как прекрасное превращается в прах, и не имеем права отвернуться? С сыном было то же самое. Я смотрела, как он растет, и уже тогда, в его младенческом смехе, я видела будущую усталость его лица, первые морщины, которые придут так скоро.
С цветком это просто быстрее. Это тот же самый фильм, прокрученный на немыслимой скорости, чтобы мы, тупые, наконец, поняли смысл.
Я касаюсь увядающей шапки. Пальцы встречают не живое, а сырость и тление. Еще вчера она была голубой, как надежда. Сегодня она - голубая, как память. И я стою между этими двумя днями, раздираемая благодарностью за подарок и этой старой, привычной болью, от которой не заговеться и не отмолиться.
Это любовь. Вечно смотреть, как яркое становится бледным, как твердое становится дряблым. И не мочь это остановить.