Московская гостья Удмуртии определила музыкантские и личностные качества, необходимые для обращения к произведениям великого романтика
В декабрьском вечере фортепианной музыки на главной сцене Удмуртской филармонии дебютировала Анна Цыбулёва. В сольной программе столичная пианистка представила избранные ноктюрны Шопена, а после концерта в интервью нашему обозревателю приоткрыла свои взгляды на музыку, жизнь и… на Вселенную…
Исполнение в уникальном образе
Распространенное мнение многих пианистов и фортепианных педагогов определяет Шопена одним из самых сложных для исполнения композиторов. «Несмотря на всю кажущуюся простоту и понятность изложения его музыки», — рассуждают одни и соглашаются другие.
— А вы нашли для себя ответ на вопрос о том, как надо исполнять сочинения великого романтика? — с этой трудной темы началось первое эксклюзивное интервью московской пианистки для Удмуртской филармонии.
— Сложности исполнения возникают у пианистов не только с музыкой Шопена. Если копнуть чуть глубже, то нечто подобное происходит с фортепианными сочинениями многих других композиторов. При этом каждый музыкант знает, как надо исполнять то или иное произведение, потому что у каждого из них есть на него собственное видение. И это абсолютно нормально. Так это и должно быть, — в исполненной в Ижевске шопеновской программе и в беседе Анна Цыбулёва сразу показала себя мыслящей, ощущающей, рефлексирующей и утонченной натурой. — Вопрос разве что состоит в глубине этих личных отношений с композитором. Насколько для тебя важно видеть сочинение Шопена в одной или другой интерпретации. Имею в виду ситуацию, возникающую при исполнении музыки величайшего польского композитора каким-то своим — уникальным — образом. И если вдруг ты услышишь другуюинтерпретацию, отличающуюся от твоей, то она может «ложиться против шерсти» и показаться чужеродной для тебя. Потому как Шопен настолько тонко и близко общается с музыкантом, что эти отношения становятся сродни интимным, и это сугубо личное ты не готов и не желаешь ни с кем делить. Поэтому музыку Шопена я исполняю исходя из того, как складываются наши с ним отношения. Как я думаю и как чувствую её. Причем начиная работать над шопеновскими произведениями, я никогда не слушаю ни чьих записей, чтобы не допустить любого возможного вторжения извне в мое личное пространство с композитором. К тому же если я не буду согласна с интерпретацией исполнителя, то это несогласие может вылиться у меня в эмоциональный внутренний диалог с ним или вовсе в полемику…
Непростое растворение в искусстве звуков
— Российские музыковеды утверждают, что в западной фортепианной культуре музыку Шопена пианисты играют гораздо более свободно, нежели в отечественном пианизме. Якобы у нас принято это делать строже. До степени «объективности» и даже рассудочности. А вы какой манеры придерживаетесь, обращаясь к творениям Шопена?
— Откровенно говоря, любая попытка как-то структурировать, каталогизировать, конкретизировать музыку, провести некую категоризацию исполнения всегда вызывает у меня жёсткий протест, — встрепенулась солистка Московской филармонии, которая на следующий день после ижевского выступления нашла время, чтобы добраться до Воткинска и впервые посетить музей-усадьбу Петра Ильича Чайковского.
— Как и у выдающегося Святослава Рихтера, не скрывавшего своей ненависти к анализу музыки, — интервьюер не утерпел от реплики-вставки.
— О чем и речь! И здесь я никогда не встану на чужие территории, для которых характерны свои законы. В противном случае если я как исполнитель попытаюсь следовать им, то могу войти в очень опасную историю, за которой можно легко и окончательно потерять себя. Не зря же молодых коллег я призываю работать именно на своей территории и играть свободней, не идя на поводу желания кому-то понравится и получить похвалу. Хотя человек такое существо, которое это очень любит... Тем не менее, будет большим заблуждением думать о том, что «вот если сейчас я сыграю эту музыку как её играл Плетнёв или как Горовиц, то меня обязательно заметят». Поверьте, что этого не заметит никто. Ни критики, ни музыковеды, ни музыканты, ни тем более публика.
— Или же это будет всего лишь иллюзией замечания.
— Да, поэтому как бы банально ни прозвучала моя следующая мысль, людям надо уметь приходить в концертный зал и просто слушать музыку, попробовав затем никого и ничего не критиковать. Между прочим, на тех своих сольных концертах, где я выхожу к микрофону и что-то рассказываю о произведении или творческом замысле, особенно если речь заходит о музыке композиторов не столь благозвучных как Шопен или Чайковский, например, о сочинениях Шостаковича, Дебюсси или даже Брамса, которые порой воспринимаются сложнее, я всегда призываю к тому, чтобы люди не критиковали во время прослушивания. Как и не задавались бы вопросом, нравится им эта музыка или не нравится?
— «Понравилось» или «не понравилось», — говорят люди. Как будто нет ничего выше в искусстве, чем нравиться людям!» – этот афоризм Шуман внес дополнением в подготовленные им «Жизненные правила для музыкантов».
— Как тут не согласиться с величайшим композитором и пианистом?! — улыбнулась Анна. — Поэтому, повторюсь, что на концертах классической музыки человеку надо просто постараться раствориться в том, что он слышит со сцены…
На одном дыхании и на протяжении жизни
— У прекрасного фортепианного педагога Льва Николаевича Наумова я обнаружил целую гамму даже не музыкантских, а именно человеческих качеств, которые на его взгляд нужны для исполнения музыки Шопена. И среди вполне обычного набора он определял обязательность бесхитростности характера пианиста. А вы какие качественные прилагательные назовете для этого?
— Вы знаете, у каждого произведения Шопена есть своя уникальная история. Поэтому в каком-то произведении для его исполнения потребуется не то чтобы бесхитростность, а наоборот хитроумность. Иногда остро понадобится прозорливость и неимоверное чувство голода до каждой ноты. В каких-то моментах будет нужна смелость и полёт настолько мощной внутренней силы, что ни о какой лёгкости, хрупкости и утончённости речь никогда не зайдет. Более того, все эти очень контрастные состояния и настроения могут меняться на протяжении исполнения одной Прелюдии, Ноктюрна или Баллады Шопена. Поэтому для исполнителя крайне важно будет обладать гибкостью и пластичностью, чтобы предельно точно и тонко передать изменения «агрегатных состояний вещества» шопеновской музыки. Образно говоря, из твёрдого в жидкое, потом в газообразное, а в кульминации из пара обратно в металл. Для этого необходимо уметь переключаться настолько быстро, что называется на одном дыхании. Опять же с другой стороны, в этом «одном дыхании» может вместиться вся человеческая жизнь…
Важнейшая «инструкция» для человечества
Получив интереснейшее откровение Анны Цыбулёвой о музыке Шопена, филармонический журналист позволил себе резкий скачок. Не в тематике, а во времени — в музыку Шостаковича. И дело здесь заключалось совсем не в схожести произношения заглавных букв в фамилиях двух гениев, а в очевидной символичности двух относительно недавних выступлений пианистки.
24 сентября на вечере памяти своего консерваторского педагога Людмилы Владимировны Рощиной Анна Цыбулёва играла в Москве Первый фортепианный концерт Шостаковича. Тот что порой называют Концертом для фортепиано, трубы с оркестром. А немногим раньше — 9 мая в день Великой Победы — солировала во Втором концерте для фортепиано с оркестром ДДШ, в лирической части которого можно найти звуковые и смысловые аллюзии со знаменитой Седьмой «Ленинградской» симфонией.
Понятно, что не с «Нашествием», а со второй частью Moderato – Poco allegretto, лирическим скерцо, и с сюжетами Адажио…
— Мне кажется, что это очень символично. А как вы сами объясняете мотив обращения к музыке Дмитрия Дмитриевича Шостаковича? — задался новым интересом журналист, предвкушая очередной предельно честный ответ собеседницы.
— Музыкой и личностью Шостаковича я восхищаюсь и мечтаю сыграть все его фортепианные произведения, — Анна Цыбулёва начала делиться творческими намерениями. — И к этому я готовлюсь не только морально, но и физически. Пока же помимо двух фортепианных концертов я играю все прелюдии Шостаковича, очень люблю его камерную музыку и тоже жду возможности творить её со сцены. При этом подход к жизни Дмитрия Дмитриевича, и то, как он транслирует его через звуки, через все эти созвучия, гармонии и формы, для нас — современных людей — с моей точки зрения и в моих ощущениях выглядит как важнейшая «инструкция», следуя которой можно оставаться Человеком. Несмотря ни на что! Более того, на мой взгляд, Шостакович в абсолютно доступном варианте в наслоении гармоний, ритмов, форм и шумов смог выразить всю абсурдность нашего существования и показать внутреннее устройство мира людей. При этом для Шостаковича человек остается важен и ценен и этого человека он старается спасти в бешено несущемся куда-то мире. Мне думается и чувствуется, что у Шостаковича этот человек именно спасённый. И когда я играю его музыку, то она меня не только учит, но и исцеляет. В принципе, со всеми композиторами у меня выстраиваются личные истории во взаимоотношениях. С кем-то из них я давно дружу, кто-то из них стал как будто членами моей семьи, когда у тебя возникает не просто желание играть их музыку, а необходимость играть её. И не в концертах, а иногда просто для себя. Между прочим, мы с мужем (Иваном Агафоновым — экс-альтистом Квартета имени Вайнберга, сейчас педагогом Московской консерватории — прим. авт.) порой обсуждаем дома произведения Дмитрия Дмитриевича. К примеру, обязательно его симфонии. Так вот в какой-то момент я вдруг чувствую, что шумы времени и звуки жизни, какой-нибудь оклик на улице или гудок поезда напоминают мне музыку Шостаковича. Или когда в ситуации неопределённости и непонятности, в страхах и тревогах, которые сопровождают жизнь каждого думающего и чувствующего человека, ты можешь найти опору в его музыке.
— Получается, что наше сегодняшнее время звучит для вас в том числе и в музыке DeSCH?
— Думаю, да. Причем музыка Шостаковича останется актуальной не только для России, но как мне представляется и для всей человеческой цивилизации.
— И как раз в этом состоит её бессмертие, — заключил собеседник Анны Цыбулёвой в парафразе известного выражения Дмитрия Дмитриевича Шостаковича о музыке Петра Ильича Чайковского.
Небо с алмазами для пианистки
Притронувшись к двум титанам и стоикам Музыки — Шопену и Шостаковичу, с подачи интервьюера сюжетная линия разговора с Анной Цыбулёвой «ушла» в популярную плоскость.
Минувшим летом астрономы Казанского университета в необъятном галактическом пространстве Солнечной системы между Марсом и Юпитером обнаружили новую малую планету и назвали её в честь… пианистки.
— Признайтесь, вооруженным или невооруженным глазом вы уже увидели «свою» планету? — с долей доброй иронии полюбопытствовал журналист.
— Еще не успела. Пока мне только вручили сертификат Международного союза астрономов о присвоении этой малой планете моего имени. Диаметр её составляет всего около одного километра. Предположительно, состоит она из алмазов, — произнесла Анна и рассмеялась. — Кстати говоря, благодаря фестивалю «Выше звука», который я организую и провожу в родной Карачаево-Черкесии, мы сближаем два сообщества — музыкантов и ученых-астрономов. Причем оказалось, что нам есть много о чём поговорить и в налаженных диалогах мы ощутили настоящее родство душ. Хотя поначалу мало кто верил, что между творческими людьми и представителями академической науки можно найти общий язык. Наверное, те кто не верил, просто не знали, что в своей музыке все великие композиторы стремились ввысь. Неслучайно, что возникло устойчивое выражение о том, что музыка Баха — это космос. Как музыка Моцарта, Бетховена, Шопена или Шостаковича. Потому что каждый из этих гениев в своем искусстве пытался найти ответы на сложнейшие вопросы человеческого бытия — зачем мы здесь, откуда мы здесь, когда наш конец, когда было начало, что такое время, и что такое пространство…
«Вселенная, ты прекрасна!»
— Насколько я знаю ваш папа — как раз астроном — работает на Кавказе на самом большом радиотелескопе в мире РАТАН-600.
— Все верно.
— А вам удавалось посмотреть в этот аппарат, устремив взор в космические дали?
— Нет, потому что это радиотелескоп, и для прямого наблюдения глазами небесных тел он не предназначен. Изображение там идёт на монитор компьютера и на экране мы видим только радиосигналы, похожие на кардиограмму. «Ну, вот смотри, это квазар, а вот там нейтронная звезда бахнула. А здесь наш приёмник крохотного размера поймал волну размером с сантиметр, прилетевшую на Землю из другого времени и пространства. Этот маленький клочок радиоволны преодолел расстояние в миллиарды световых лет, миновал чёрные дыры и долетел к нам», — папа комментировал для меня происходящее на мониторе, и тогда ко мне пришло четкое осознание того, что мы очень редко думаем о том, кто мы и на какой планете живем! Как и о том, что всем нам несказанно повезло пусть на короткий миг, но жить в этом необъятном пространстве Вселенной. На ночном небе мы наблюдаем звёзды только из нашей галактики, а подобных галактик бесчисленное множество и когда ты понимаешь это, то ценность каждого вдоха и выдоха человека возрастает в миллионы раз.
— Может быть, тогда и возникает в умах и душах людей дефицитные нынче чувства — эмпатии, милосердия, сопереживания и сострадания.
— Не могу исключать этого, потому что как раз благодаря фестивалю «Выше звука» мне очень хочется донести до всех тех, кто как-то соприкасается с этим знанием, чтобы они не проходили мимо него, и рано или поздно поняли неповторимость своей жизни и жизни окружающих людей. Чтобы умели ценить и наслаждаться этими жизненными состояниями. Однажды у ученого-астрофизика Григория Мееровича Бескина я прочитала рассуждения, глубоко запавшие в мое сознание. Он говорил о том, что Вселенная огромна, и на фоне вселенских масштабов человек настолько мал, что выглядит не больше пылинки, песчинки. И даже меньше… Но в окружающем нас мире именно человек актуализирует существование Вселенной, и только мы с вами имеем возможность сказать ей: «Вселенная, ты существуешь, и ты прекрасна!» И вот я думаю о том, сколько раз за свою жизнь человек успеет произнести эти слова?! Поэтому давайте стараться успевать говорить о том, как прекрасен этот мир… Посмотри!
— Анна, ваш телеграм-канал называется «Созвучие». Можете приоткрыть с кем и с чем вы входите в эти музыкальные и жизненные созвучия? — этот интерес завершал увлекательную встречу с пианисткой.
— С нашим миром, конечно, и со всем остальным, что мне созвучно и кто и что мне приходятся по душе, — Анна Цыбулёва предпочла сделать обобщение. — Созвучия бывают разными — гармоничными и дисгармоничными — это мы знаем из музыки. Но все они одинаково прекрасны…
Текст: Александр Поскребышев
Фото: Руслан Хисамутдинов