Знаете, есть такой специфический вид досуга – сидеть с коллегами двенадцать часов кряду в душном кабинете и вчитываться в каракули одиннадцатиклассников. Мы, наивные мечтатели, полагали, что проверка городской олимпиады по Мировой художественной культуре (МХК) – это возможность прикоснуться к прекрасному. Как бы не так. Мы прикоснулись к бездне, и она ответила нам легким нервным тиком.
Итог нашей двенадцатичасовой эпопеи был подобен удару под дых. Из ста возможных баллов лучшая работа еле-еле доползла до отметки в 45. Не подумайте, мы не звери. Мы сидели с линейками и критериями, как саперы с миноискателями. Каждый спорный момент, каждую корявую фразу, которую можно было трактовать в пользу автора, мы трактовали. Мы искали искру гения там, где её не было, раздували угли таланта из пепла незнания. Мы устали, но ушли с чувством выполненного долга, решив, что объективность восторжествовала.
Наивные. Спустя неделю мне позвонили и сказали сакраментальную фразу: «Тут ребята пришли на апелляцию». Ребята. Пришли. На апелляцию. Честно говоря, я сначала обрадовалась. Думаю, ну наконец-то! Сейчас придут жаждущие научиться новому, услышать отклик на свою работу, и мы в узком, интеллектуальном кругу поспорим о нюансах барокко и классицизма.
Реальность, как всегда, оказалась цирком. Цирком с конями, фейерверками и клоунадой.
Встречайте главную героиню. Девушка, чья работа была оценена в 38 баллов. Для тех, кто не в курсе, 38 из 100 на городской олимпиаде по МХК – это даже не «троечка с минусом», это скорее «двоечка, натянутая на глобус». Но нашей Царевне-Лебедь так не казалось. Она была уверена: мы, четыре злобных цербера от образования, системно занизили ей баллы по каждому пункту.
Началось с эссе. Девушка, описывая репродукцию, выдала перл: «красивый пейзаж природы». Я, грешным делом, сняла полбалла за стилистику и тавтологию. Тут-то и началось священное побоище.
— Вы не имели права снижать балл за эссе! — вещала она голосом, полным праведного гнева. — Там же критерий «художественное достоинство текста»! А я написала красиво! «Пейзаж природы» — это же красиво!
— Но «пейзаж» — это и есть природа, — робко попыталась вклиниться я. — Это масло масляное. К тому же, вы не совсем верно используете терминологию...
— Не по критерию! — отрезала она, как гильотина. — В критериях нет слова «тавтология»! А мой текст художественно достоин!
В этот момент я поняла, что мы говорим на разных языках. Она считает, что художественность текста измеряется количеством прилагательных «красивый», а терминология — это что-то заумное из разряда «не по критерию». Мы бились час. Час нашей жизни, который мы могли бы потратить на распитие чая с видом на заснеженный парк, мы потратили на попытку объяснить разницу между пейзажем и «пейзажем природы».
Но это был только цветочки. Ягодки поспели, когда мы добрались до вопросов по истории культуры. В задании требовалось указать причины интереса деятелей Серебряного века к древним славянским мотивам. Наша подопечная, не моргнув глазом, написала про славянофилов и эпоху романтизма. Тех самых славянофилов, которые были актуальны за 80 лет до Серебряного века. Хронология для неё — понятие растяжимое.
Апогеем же вечера стал момент, когда в ответе на вопрос о кинематографе промелькнула фамилия «Гайдар». Не Гайдай, заметьте. Не режиссер «Бриллиантовой руки». А Гайдар. Аркадий Петрович. Писатель, автор «Тимура и его команды». Но в её картине мира, видимо, все классики советской эпохи дружно снимали комедии.
— Аркадий Гайдар снимал комедии? — уточнила моя коллега голосом, в котором не осталось ни единой ноты удивления, только глубокая, вселенская усталость.
— Ну да, советские комедии, — кивнула девушка, даже не смутившись. Ей было не важно, что там по факту. Важно, что ей казалось, будто это знание тянет на балл.
Мы переглянулись. Четыре человека, с высшим образованием, кандидаты и доценты, смотрели на эту уверенную в своей правоте юность и чувствовали, как где-то внутри лопается последняя струна, отвечающая за веру в светлое будущее образования.
И тут в голове всплыло бессмертное, гениальное, булгаковское. Профессор Преображенский, глядя на всё это, не смог бы сказать точнее. Ситуация один в один напоминала ту самую, классическую: «при двух людях с высшим образованием несёте глупости космического масштаба».
Мы уже не спорили. Мы просто устало улыбались, наблюдая за этим парадом планетарного невежества. Нам пытались доказать, что мы необъективны, имея на руках четкие критерии, по которым каждый ответ можно было разложить на атомы. Нам говорили о «художественности» там, где была безграмотность, и о «компетентности» там, где царила каша из имен и эпох.
Девушка ушла, оставшись при своём. Уверенная, что её затоптала безжалостная система. А мы остались при своем: при нервном тике, пустой чашке кофе и горьком осознании того, что, видимо, где-то в школьной программе случился сбой. Или не в программе, а в чем-то более глобальном. Может быть, мы слишком много сил потратили на то, чтобы научить детей «любить искусство», и совсем забыли научить их думать, прежде чем открывать рот на апелляции.
Но знаете что? «Пейзаж природы» мне будет сниться теперь еще долго. И это, наверное, самое страшное наказание.